Save me / I'm fine

Посмотри в зеркало. Что ты видишь?

В детстве Чимин любил представлять себя мега-звездой. Глядя на всех этих красивых, счастливый, популярных, всеми любимых и талантливых людей по телевизору, вряд ли кто-то, хоть на мгновение, не ставил себя на их место. Тогда он трезво считал, что все это так редкими фантазиями и останется. Во время стажировки он думал, что самая большая проблема таких людей – недосып. Серьезно, тогда он готов был спать стоя, хроническая сонливость и усталость пускала в силе воле трещины, а он понял, что не такая и сладкая жизнь у знаменитостей. Несмотря уже на то, что пройдя весь этот тяжелейший путь, желанная цель тебе не гарантирована, ты можешь остаться в тени, даже стерев кости в пыль и порвав мышцы на тренировках. Главное не сдаться на середине пути. Когда настал заветный дебют, Чимин считал себя закаленным, начинающим свой длинный священный путь воином. Ладно, он был счастлив, что сделал хобби делом всей жизни – не любому так повезло. Сейчас он понимает, что был глупым. Изнуряющие тренировки, истощающие диеты, забитые графики и жалкие, выкроенные часы для сна – это, конечно, ужасно. Но не самое худшее. Просто когда жаждал стать айдолом, Чимин не думал о том, что планочка-то высоковата. Не думал, что он просто недостаточный для этого. Глядя на людей по ту сторону небольшого экрана когда-то очень-очень давно – кажется, несколько жизней назад – он видел идеалов. Красивых, привлекательных, особенных, добрых, улыбчивых, интересных, трудолюбивых и точно знающих свое дело. В них нельзя было найти минусов, ведь они такие замечательные… А он нет. Отчаянной самокритикой Чимин не страдал никогда… Хотя, чего лгать, был за ним и такой грешок. Просто не может он закрывать глаза на свои явные недостатки. Нет, он, конечно, очень хотел бы отмахнуться и сказать «я слишком строг к себе» или «мне всего лишь кажется». Но каждый раз, когда его носом тыкают в ошибки и дефекты, он понимает, что… черт, да. Он неидеальный неудачник. А он ведь хочет прям как те люди из телевизора. Хочет быть всеми любимым, чего греха таить. А для этого нужно быть абсолютным. И он пытается, старается. Но не бывает пути с одними лишь победами. Слово – это не пустой звук. Мысли забываются, деяния канут в лету, а слова остаются запечатленными на бумаге. Или не на бумаге, не важно. Возвращаясь к сообщениям и посланиям своих антифанатов, Чимин наполняет свой пустой бассейн грязной водой. Но их слова – горькая правда. Если его кто-то ненавидит, значит, есть за что? Если он станет ненавидеть себя, то будет упорнее исправлять свои недостатки и стирать ошибки? И пусть он застревает в танцклассе дольше необходимого, проходится по всему до сумасшедшего автоматизма, ошибки не изведутся никогда. Пусть они мизерные, что никто другой и не заметит. Он ведь заметил – этого достаточно. А некоторые ошибки слишком сложны, чтобы их исправить. Над чем-то просто не остается сил и возможностей бороться. И тогда противное чувство собственной ничтожности сжирает изнутри. Не выламывает, словно кости трощит. Не разрывает на части, словно мышцы кромсает. Просто медленно растворяет, как яд. Клин клином, яд ядом. Чимин боролся с этим. Алкоголем. Он даже не знает, стыдно ли ему. Нет, наверное. Просто ничего больше ему не остается. Остальные ребята классные. Они стали родными, словно вторая семья. Но все же остается это самое «словно». Он и не пытался делиться своими переживаниями с ними – это ведь жалко, – после того, как Юнги-хен попросил его не ныть на пустом месте. Было очень обидно, словно его с грязью сровняли. Он пытался поделиться сокровенными мыслями и чувствами, а его с его нытьем послали прямо и направо. Но хен тоже прав, Чимин просто погряз в жалости к себе. Он не хочет, чтобы его жалели. Ему вовсе не это нужно. Поэтому под густым покровом ночи, в компании тишины и одиночества, он поглощал один стакан за другим. Не потому, что ему нравилось. Это было нужно. Так было легче, словно он убегает. Просто иначе – никак. Так почему не упростить себе жизнь? Все вокруг спали, а он давал волю чувствам. Чувствам, за которые никто не упрекнет, если знать не будет. Никому и не нужно знать. Со временем это входит в привычку. Он никогда не пьет сверх меры, и уже совсем не чувствует угрызений совести. Чувствует только, как идет ко дну. Может Чимин и не замечает, но остальные видят, что с ним что-то происходит. Пусть он и цепляет фальшивую улыбку, говорит какие-то заезженные вежливые слова, но… А вообще, вот это самое сложное. Вся эта фальшь – очень сложно. Играть на публику себя, но точно не настоящего. Сверкать яркой улыбкой на камеру, потому что никого не волнует, что у тебя действительно на душе. Ты просто должен улыбаться и нести в мир радость. А то, что у самого этой радости нет – это твои проблемы. Однажды ночью дверь бесцеремонно, без стука открывается. Чимин косится на дверной проход и понимает, что, идя ко дну, однажды его достигнешь. А это, кажется, его дно. Юнги окидывает его совершенно нечитаемым взглядом. Сложно понять, о чем он думает. Чувствует ли удивление, или может, презрение? Но меньше всего Чимин сейчас хочет отвечать на его вопросы. Меньше всего хочет, чтобы над ним еще посмеялись. Не хочет совершенно чувствовать себя еще более ничтожным. Он ничего не говорит, не спрашивает, и захлопывает дверь, словно просто адресом ошибся, ничего не видел. И Чимин благодарен ему за это. Хорошо бы это вообще была пьяная галлюцинация. На следующий день отлично помнящий каждую секунду вчерашнего вечера Чимин не хотел попадаться Юнги на глаза. Раньше это было не сложно, ведь тот всегда чем-то занят. Впрочем, как и все они. Но сейчас на него напала странная паранойя, словно Юнги внезапно выйдет из-за угла и устроит допрос с пристрастием. А когда все узнает, то лишь посмеется и оставит насмешливый комментарий, потому что глупый Чимин загоняется на пустом месте и хлещет соджу как воду почем зря.

***

Юнги думает, что если в Чимине и есть какой-то косяк, то это слабоумие. Иначе объяснить такое ярое желание искать в себе несуществующие минусы он не может. Не то, чтобы сам Мин не мог его понять. Чувства Чимина оправданы – сложно вынести ненависть. А особенно тогда, когда все твои силы брошены на то, чтобы добиться любви. И особенно для Чимина. Юнги давно заметил. Чимину говорили, что он полный и тот переставал есть. Ему говорили, что его движения скованны, чересчур осторожны и неточны, и он торчал в зале до рассвета. Ему говорили, что от его голоса уши вянут, и он срывал его, пытаясь быть лучше. Но куда уж лучше. Юнги восхищался бы им, если бы тот таким дураком не был. Он борется с симптомами, а не с болезнью. Его проблема в том, что он не может здраво оценить себя. И целая армия фанатов его почему-то не убеждает. Может, выйдет у одного отдельно взятого? Всю тренировку Мину трудно сосредоточиться, потому что все свое внимание он дарит не хореографии, ритму и движениям, а Пак Чимину. Тот выглядит слегка потерянным, погруженным куда-то глубоко. Он несколько раз сбивается, на что остальные интересуются все ли в порядке, ничего ли не случилось, ибо обычно Чимин более собран. Пак бросает беглый взгляд на Юнги, словно хотел удостовериться, что тот не выдаст. Затем отшучивается, смешливо морщится и опускает глаза в пол. Продолжают тренировку как ни в чем ни бывало. А когда заканчивают, Чимин опять остается в зале дольше положенного. Прогоняет движения, казалось, заезженные до автоматизма настолько, что скоро блевать от них потянет. Юнги снова не понимает, куда уж еще лучше – и так ведь идеально. Если кому и нужно переживать по поводу хореографии, то скорее ему, но точно не Чимину. А он зацикливается и оттого всплывают совсем глупые, не появившиеся бы, если бы не его безумная концентрация на одном, ошибки. Чимин устал, это видно. Но он почему-то не прекращает, – обещал ведь себе не сдаваться. Запинается о собственные ноги и падает на колени. Секунда, две, три. Не поднимается. В зале повисла тишина, витает приглушенный свет. Юнги чувствует, как на плечах оседает безнадежность, отчаяние и усталость. Чужая, но как своя. Он подходит ближе и останавливается у Чимина за спиной. Ему не нужно спрашивать. Он знает и понимает. Чимин ничего не говорит, но все буквально кричит о том, что ему нужна помощь. Большими буквами на ссутуленной спине и опущенной голове, что позволяет волосам спадать на лицо.       «Спаси меня» Юнги опускает руку ему на плечо и тот едва заметно вздрагивает – он ожидал одиночество, а получил то, что заслуживает. Мин тянет его за руку вверх, заставляя подняться. Повинуется от растерянности и выпрямляется, чувствуя неустойчивость суставов – словно рассыплется сейчас не морально, а физически. – Я в порядке, – говорит он. Ему не нужны сейчас вопросы «что случилось?», а тем более слова Юнги о том, что он слабак, что ноет по любому поводу. Он и так это знает, хватит, не надо. Потому что хен всегда говорит правду, какой бы она ни была. А она не бывает простой. Она только боль приносит. И убивает тоже. Очень медленно и незаметно, но точно и неизбежно. Чимин выбрал бы молчание. И одиночество тоже, потому что, каким бы сильным ни был, можно хоть где-то пойти по легкой дорожке? Пожалуйста? – Чимин, – все же зовет его Юнги, а по пустому залу разносится его отчетливый низкий голос, так что списать на показалось не выйдет. Он звучит так, когда Мин злится и пытается это скрыть, или когда собирается рассказать что-то личное. Это сбивает с толку. Чимин молчит и изучает глазами линолеум. А что ему говорить? Оправдываться? А зачем? Разве он поймет? – Посмотри в зеркало, – требует или приказывает, но совсем не просит. – Что ты видишь? Мин пальцами подталкивает чужой подбородок вверх, потому что Пак шевелиться не в силах. Он даже понимает с трудом, чего от него хотят. Они стоят напротив огромного зеркала. Чимин видит стоящего за спиной и смотрящего на него через зеркало Юнги. А еще видит себя и то, что он видит, ему не нравится. Отвратительно. Красные опухшие глаза, потерянный взгляд. Жалко. Но… А что он там не видел? Он видит то, что и обычно. Черт побери… обычно? Кажется, он начинает понимать… – Себя, – вопрос кажется риторическим, но он все равно отвечает. Голос дрожит, но он не замечает, потому что это сейчас не важно совсем. Хотел бы он сказать «нас», но не имеет на это права. Потому что «нас» – нет. К сожалению. – Нравится? – спрашивает Мин. Нравится? Что на это вообще можно ответить? – Правду, Чимин, – отвечает на немой вопрос Юнги, хотя Пак не уверен, что не произнес его вслух. Младший вперится в стекло взглядом, словно загипнотизировать хочет. Упорно думает, или просто выдавить слова пытается. Но вместо них всхлип и хриплый, сорванный смех прорывается. И никакая это не истерика. Чимин всегда грусть маскировал улыбкой, а слезы смехом. Так ненужных вопросов не возникает. А в голове вопрос Юнги, как заевшая пластинка. Эхом отбивается от стен ставшего вдруг таким тесным зала. Нравится? – Нет, – честно отвечает Чимин. Ну и пусть Юнги говорит, что хочет. Пусть посмеется. Он заслуживает. Пусть скажет, что ну и идиот. Или скажет, что согласен. – Почему? Теперь Чимин смеется не наигранно, и это уже точно похоже на истерику. – Почему? – отзеркаливает он. – Хен, да ты посмотри на меня! Я вообще не знаю, что здесь делаю. Ребята все такие замечательные. И ты тоже. Как те люди из телевизора… А я… – А ты? – заставляет продолжить Юнги. Не утешает, не говорит «да ты прекрасен, только прекрати рыдать». Но не ясно, чего добивается. – Я низкий. Да, очень низкий. Это ужасно. Посмотри на мои дурацкие пальцы. С такими руками просто жить нельзя. А мое лицо?.. Оно толстое, как и я весь. Губы ужасно пухлые, как у девчонки. А эти щеки?.. Я все время ошибаюсь в танцах, а голос сходит с нужных нот. И он такой… Ох… Я отвратителен. Я знаю, что если уйду, то подведу всех. Но… я не должен быть тут. Точно не должен. – Вот как, – задумчиво отзывается Шуга и разворачивает его лицом к себе. Садится на пол и тянет за собой. – Слушай меня внимательно. Чимин садится по-турецки, хмурится и сильно прикусывает щеку изнутри, чтобы заставить всхлипы возвращаться, откуда явились. – Ты знаешь, я… слегка прямолинеен. – Слегка, – не сдерживая нервный смешок, ехидно комментирует Пак. – Я всегда говорю правду, несмотря на то, насколько она ранит людей. Потому что если я совру, действительность все равно никуда не денется. И сейчас я тоже не стану тебе врать. Чимин опускает глаза ниже, не в силах смотреть прямо на Юнги. Трудно вообще спокойно смотреть на собеседника, выслушивая критику, и не умереть со стыда. Может, кто-то так и может, а Чимин – если только с большим трудом. – С чего ты вообще взял, что отвратителен? – Мне об этом говорят. Да я и сам вижу. – То есть, когда тебе говорят, что ты прекрасен, то ты не веришь, а когда… Ладно, – Юнги тяжело вздыхает. – Тогда я скажу. Мин снова вздергивает подбородок тонсена вверх, заставляя посмотреть на себя. – Ты прекрасен, Пак Чимин. А я никогда не вру, – наклоняясь ближе, доверительно сообщает Юнги. – Нет отвратительных людей, Чиминни. Нет, ну, есть… Например, те, кто говорит всем подряд, что они отвратительны. Но не ты, точно. То, что кому-то, возможно, и кажется уродством, для кого-то – совершенство. Каждый человек – уникальное совершенство, – после паузы задумчиво, между прочим добавляет: – Черт, как же прекрасно звучит. Чимин знает, что Юнги-хен не стал бы говорить всего этого, только чтобы его утешить. Он никогда раньше не видел правды, которая могла бы принести облегчение. – Более того, ты лучше всех, кого я знаю. Ты превосходный, как и все в нашей группе. И уникальный, с этими своими короткими пальцами и пухлыми губами. Ты поступаешь с собой несправедливо. Ты не заслуживаешь страдать от совершенно глупой убежденности в своих несуществующих недостатках. Чимин, ты не должен больше пить по ночам в одиночестве. Не должен переутомляться или голодать. Ты не должен страдать от этого, потому что оно того не стоит. Вся проблема лишь у тебя в голове. Минуты идут, а Чимин молчит, обдумывая слова старшего. – Спасибо, хен, – стирая скатившуюся слезу, искренне улыбается он. Конечно, парочкой слов шрамы с души не сотрешь и почувствовать себя идеальным не заставишь. Но ему стало легче. Юнги кивает и, словно на что-то решившись, говорит: – А, вообще, знаешь… Он с тем же глубокозадумчивым видом подается вперед и притягивает к себе навстречу Чимина, натыкаясь точно на пухлые губы. Прекрасные губы, чего он придирается? Пак притворяется статуей из «Blood, Sweat and Tears», потому что понять и осознать происходящее получается с трудом. Погодите, он с Юнги целуется, да? Впервые за долгое время вместо грызущего чувства внутри разливается что-то теплое, как какао; сладкое и легкое, как сахарная вата; и блестящее, как рассыпанные со второго этажа блестки. Он. Целуется. С. Мин. Юнги. Переосмысление всей жизни проносится перед глазами бегущей полосой. Просто так людей не целуют. Тем более Юнги. Все сказанные ранее слова обретали новый смысл. Чимин самостоятельно тянется навстречу и оплетает своими руками чужие плечи, не отрываясь от губ. Юнги не заходит слишком далеко, не целует глубоко, развязно и пошло, как в не самых пристойных видеороликах. А Чимин не профессионал. Но чувство затапливает обоих. Не важно как, важно с кем. И от осознания у Пака кружится голова. Чтобы становиться лучше, не нужно ненавидеть себя. Чувство неуверенности топчет желание идти вперед. Медленно, но верно Чимин понял. Самоненависть равна саморазрушению. В ней нет никакого смысла. Потому что Юнги был прав, – впрочем, как и всегда. Каждый совершенен, но не идеален. Но это и не важно. Важно смотря в зеркало, видеть то, что нравится. Посмотри в зеркало. Что ты видишь?