На рубеже

6 августа 2017 года. Толпа орет: «Гнойный! Гнойный! Гнойный!», и он улыбается, ощущая в собственной улыбке обессиленность и какую-то идиотскую умильность, но ни капли злорадства, потому что злорадства в нем нет. Только растекающееся по телу блаженное тепло и, по контрасту, легкий холодок под коленками. Его хватает десяток рук, бьет по плечам, треплет по спине, обволакивает, уносит, потом они орут песни «Ежемесячных» все хором до хрипоты и пьют, но он не пьянеет — дальше некуда, — потом падает в кровать и засыпает сладко-сладко, как в детстве. Лучший день в его жизнь, еб твою мать, и прежде чем отрубиться, Слава успевает подумать с оттенком всё не угасающего блаженства, сам не зная, к кому обращаясь: «Спасибо». 13 августа. Выходит видео, и сходу десять миллионов просмотров. Мобильник не затыкается ни на минуту, почти все номера незнакомые — какая-то сучара из Славиных контактов быстро подсуетилась и слила его номер СМИ, — и очень скоро он перестает отвечать. Они с Фалленом и Замаем вместе смотрят баттл, добавляя единичку к ежеминутно растущему числу просмотров. Ваня с Замаем ржут еще громче, чем на баттле, Слава напяливает темные очки, откинувшись на спинку дивана с «Клинским» в потном кулаке, и отмораживается. Потому что смотреть на себя — это пиздец, но смотреть на Окси — пиздец в квадрате, Слава бы промотал все его ебучие раунды, если бы мог. Но Фаллен с Замаем ржут, им зашло, блядь, да всем зашло. Когда Слава видит ту свою умильную обессиленную улыбку, то закрывает глаза, хоть их все равно не видно за тонированными стеклами. Мобильник звонит снова, и Слава, не открывая глаз, отключает его нахуй. 15 августа. Из прибрежной линии во Владивостоке выходит Годзилла. Какого хуя, думает Слава, я же завязал с амфетамином. А если это пранк, то какой-то слишком массовый пранк, потому что тренды Ютуба забиты видео одной и той же сцены. Вертикальные ролики с мобил в качестве 320p и главные федеральные каналы, в России, Японии, США и на Мадагаскаре показывают одно и то же: какую-то ебучую ящерицу размером с девятиэтажку, которая выходит из воды и, наступая чешуйчатой лапой на бетонный пирс во Владивостоке, крошит его в каменную труху. Количество просмотров исторического баттла Оксимирона со Славой КПСС останавливается на 15 362 391. Всем похуй. Апокалипсис, хуле, теперь есть более злободневная тема для хайпа. Славе больше никто не звонит, только мама, буквально за минуту до того, как он собирался позвонить ей сам. Да, мам, херня какая-то, да, у меня все ОК, ты баттл уже посмотрела? От Хабаровска до Владивостока шестьсот пятьдесят километров. А до моря — только триста. 9 сентября. Еще одна Годзилла выходит из воды возле Токио, меньше чем через месяц после первой. И размером она уже не с девятиэтажку, а с московский небоскреб «Евразия». Японцы расхерачивают ее с применением тактического ядерного оружия — не сами, конечно, артиллерийские установки и снаряды предоставили Штаты. Кстати, Годзилла оказывается не Годзилла, а кайдзю, то есть тупо «монстр» по-японски, и почему-то именно это название прижилось. В тот же день на Ютубе рядом с видео эпической битвы американо-японской артиллерии с трехсотметровой ящерицей, напоминающим артхаусный блокбастер в стиле мокьюментари, всплывает видео «ВСЯ ПРАВДА О КАЙДЗЮ: ПРАВИТЕЛЬСТВО ЗНАЛО». Это перевод с английского, который ссылается на инсайд в японском военном спецподразделении, в общем, почти наверняка вброс. Но если верить этому вбросу, то выходит, что кайдзю начали появляться еще с позапрошлого года. Они выходят из расщелины в Тихом океане, ранее неизвестной, но теперь ее можно увидеть даже на Гугл-картах: темно-синяя, почти черная узкая полоса длиной в полкилометра недалеко от Курильских островов. Там впервые стали появляться эти твари, только тогда они были мелкими, их ликвидировали, едва они успевали подняться на поверхность. Но со временем твари стали больше. И они продолжают расти. С ними стало сложнее бороться, и каждая из них, сука, просто каждая, если ей удается прорваться через береговую оборону, прёт к большим городам. — Было кино такое, — говорит Замай. — Бля, точно же было, пару лет назад выходило, как оно называлось? Говорили еще, что с аниме спизжено. — С Откровения Иоанна Богослова оно спизжено, блядь, — отвечает Фаллен. — Ибо когда явится четвертый всадник Апокалипсиса, всадник бледный, видео с первыми тремя уже выложат на Ютуб. Они ржут; от Питера до Тихого океана дохерна километров, а от Хабаровска — только триста. Слава выходит из комнаты, закрывает дверь, отрезая их ржач, и набирает маму. 17 сентября. Кайдзю снова выходит во Владивостоке и впервые проникает на сушу дальше чем на сто метров. Число жертв предварительно оценивается в двести человек, но, зная доблестные российские СМИ, цифру смело можно умножать на три. Мама звонит сама, но говорит она не про кайдзю и не про количество людей, резко решивших перебраться из Владивостока в Хабаровск, а про то, что вчера Славе принесли повестку из военкомата. Да, не прислали по почте, принесли, и заставили назвать его питерский адрес. «Мне ведь уже 27, какой нахуй призыв?», — думает Слава, и ещё он думает: «Блядь». За родину, за Путина, за Владивосток, от которого до Хабаровска слишком близко. Слишком близко. Мама начинает что-то лопотать о том, что она может занять денег у тети Лены и попробовать все уладить с военкоматом, но он перебивает ее на полуслове: — Да ты что, мам. Да ну. В питерское районное отделение военкомата он является в тот же день. Пацанам не говорит ничего. Только целует на прощанье своего кошака, прежде чем выйти, пока они ржут в комнате, опять пересматривая Славин баттл с Оксимироном. 18 сентября. Он сидит в вертолете, в ебучем мать его вертолете, в голове гудит и уши закладывает, несмотря на наушники, весящие добрых два кило, смотрит на проносящиеся снизу свежевыкошенные поля, ровные и яркие, как в мультике, и думает: «Блядь, что такое Тихоокеанский Оборонный Комплекс?» Он успел погуглить, прежде чем у него отобрали телефон, но ничего не нашел. И ничем не может объяснить, почему салагу, призванного по первой волне срочной мобилизации, доставляют на место службы, как VIP-персону, на личном вертолете с личным инструктором. Это льстит, вдохновляет и пугает до усрачки. Слава ведь даже не умеет стрелять, хотя в школе и универе всегда на отлично сдавал все нормативы ГТО, но дело ведь не может быть в этом? Точно нет. Когда они пересекают береговую линию и продолжают путь над океаном, Слава кричит в микрофон, пытаясь спросить инструктора, что за хуйня, то есть куда они летят, в Японию, что ли? Инструктор делает вид, что не слышит, а потом, еще минут через двадцать, Слава видит это. Блядь, он видит это. Ебучий человекоподобный робот, колошматящий по башке ебучую ящерицу размером с дом. И хотя все это длится уже несколько месяцев, Слава снова думает, что с амфетамином надо было завязывать гораздо раньше. Потом он понимает, что, наверное, очень скоро умрет. 19 сентября. Слава говорит: — Охуеть вообще. И всё, его богатый словарный запас и желчное чувство юмора, вознесшие его на Олимп русского баттл-рэпа, не подсказывают ему более уместную и остроумную реплику. Он просто стоит и смотрит на Мирона Яновича Федорова, долбанного жида, который месяц назад тыкал ему в грудь своим острым пальцем и дышал в лицо запахом мятной зубной пасты, таращась на него дико расширенными зрачками, а сейчас сидит в пластмассовом кресте у стенки, накинув капюшон толстовки на бритую башку, сунув руки в рукава, словно ему холодно. Хотя тут действительно холодно — уже сентябрь, и на продуваемой всеми ветрами базе Тихоокеанского Оборонного Комплекса на крохотном Курильском островке постоянно жуткие сквозняки. Окси поднимает на него глаза, по-птичьи круглые, красные, как с бодуна, но с совершенно нормальным зрачком, и, не шевелясь, говорит: — Я доволен этим не больше тебя. Слава даже не дослушивает его, разворачивается к инструктору, недоверчиво трясет головой. — Роман Сергеевич, это ошибка. Мы не можем быть совместимы. Это… Про совместимость ему наскоро объяснили еще в вертолете. Ебучие человекоподобные роботы — это боевые пилотируемые машины класса «егерь», разработанные совместными усилиями тихоокеанских стран (главным образом России, Японии и США), специально для борьбы с ебучими Годзиллами, именуемыми кайдзю. Когда стало ясно, что появление кайдзю — вовсе не единичный случай, что частота их вторжения увеличивается, а размеры и сила растут, вопрос о тактическом ядерном оружии как основном средстве борьбы отпал сам собой. Потому что десяток таких эпических битв — и в течение ближайшей пары лет половина населения Японии и прибрежной Евразии вымрет от лейкемии. Поэтому разработали тактическое неядерное оружие — биороботизированные машины класса «егерь». Какого хуя они так похожи на тех роботов из «Гандам Вингс», Слава не спросил, потому что к этому моменту Роман Сергеевич уже перешел к части про пилотирование «егерей». И про дрифт. — Пилотирование осуществляется через подключение сознания пилота к интерфейсу с помощью нейросети. Исследования показали, что мозг одного человека не справляется с такой нагрузкой. Поэтому необходимы двое пилотов, чьи сознания могут синхронизироваться в достаточной степени для совместного входа в интерфейс «егеря». Это состояние называется дрифтом. Пара дрифт-совместимых пилотов определяется исходя из трёх тысяч физических и психологических параметров. У нас есть база из восьми миллионов кандидатов, первичный отсев проводит нейросеть, дальше мы вручную определяем потенциальные пары и переходим к испытаниям. Слава смотрит на жида, который сидит, как облезлый нахохлившийся воробей в своей серой толстовке и птичьим взглядом исподлобья, хмурым и чужим. Тык пальцем в грудь, до боли, хвать за загривок, за плечо, еще и в рожу плюнул, сука… сука ебучая. Слава поворачивается к инструктору и говорит: — Вывезите мою мать и сестру из Хабаровска. — Пока что ни одному кайдзю не удавалось проникнуть на сушу дальше чем на сто метров… — начинает инструктор, и Слава перебивает его: — В Москву. И дайте гарантию, что если всё пойдет по пизде, у них будет место в бункере вместе с толстожопыми сучарами из Думы. Иначе идете нахуй вместе с вашей Оксаной Федоровой. Он прекрасно понимает, что любая гарантия, данная военными во время Апокалипсиса — кусок собачьего дерьма, но когда инструктор нехотя соглашается, Славе становится легче. Какого хера. Он — продажное мудило и никогда этого не скрывал. Было бы время, повернись всё иначе, после победы над Оксимироном его бы позвали на телек, он уверен. И он пошел бы, побежал бы, роняя тапки, потому что хотел купить хату в Питере и дать кому надо на лапу, чтобы маму в Хабаровске сделали главредом в ее газете. А потом бы херачил дальше угарный рэпчик в компании Антихайпа, скручивая косяки из сотенных бумажек и сливая неизбывную экзистенциальную тоску в сибпанковских трэках с закосом под Летова. Хорошая могла получиться жизнь. «Интересно, — думает Слава, встречая чужой взгляд холодных светлых глаз с непривычно маленьким зрачком, — а ты-то что попросил?» 20 сентября. Слава спрашивает: — Что значит «перейти к фазе полевых испытаний, минуя промежуточные физические тренировки»? Вы тут совсем охуели? — Я снова вынуждена напомнить вам о субординации, лейтенант Машнов, — говорит сухопарая узкоглазая грымза на удивительно хорошем русском почти без акцента (полурусская, полуяпонка, всю жизнь прожила в Токио). — Еще одно такое напоминание, и вы отправитесь на гауптвахту. — С хуя ли? — беспечно отвечает Слава. — Если у вас нет времени даже на физические тренировки, хрен вы отправите меня сейчас на гауптвахту. Токагава Садако не морщится: невербальное проявление негативных эмоций порицается в ментальной парадигме японской культуры, в которой она выросла. Но русские корни дают себя знать, и в ее узких черных глазах Слава читает всю энциклопедию русского мата, с которым Садако-сан, бесспорно, знакома не понаслышке. Но она говорит только: — Займите свое место, пилот. До старта четыре минуты. И Слава занимает свое место, еле ворочаясь под весом тридцати килограммов титана и алюминиевых проводов. Как сисадмин, он находит своеобразную иронию в том, чтобы стать одним из первых в мире людей-киборгов. Ну не совсем, но приятнее думать о себе как о киборге, чем о том, что его живьем запихнули в блядский титановый гроб, в котором дышать надо через кислородный баллон. Он поднимает руку и смотрит на гигантские металлические пальцы с круглыми фалангами, каждый в полтора метра длиной: его рука, ну не его, конечно, но когда он ею двигает, то не чувствует разницы. Прикольно, как в шлеме виртуальной реальности, только намного круче. И страшнее. Он слышит движение слева от себя (Вячеслав Машнов, первый пилот, правое полушарие; Мирон Федоров, второй пилот, левое полушарие), но не поворачивает головы. Он все еще считает, что это все если и не блядский цирк, то просто чудовищная ошибка. которая обойдется очень дорого всем, но прежде всего — ему и Оксимирону. Они не прошли череду физических испытаний и тренировок, как остальные кандидаты, потому что «нейросеть проанализировала находящиеся в публичном доступе образцы вашего психического взаимодействия и установила, что ваша совместимость составляет 98,8%», конец цитаты. Выражаясь коротко и человеческим языком, нейросеть Тихоокеанского Оборонного Комплекса посмотрела баттл Оксимирона со Славой КППС и решила, что они созданы друг для друга. Хорошо, что у этой нейросети нет лингвистического аппарата, а то бы она еще, сука, фанфики про них писала бы тайком, пока никто не смотрит. Они с Мироном практически не разговаривают. В этом нет необходимости. Уж такая она, эта дрифт-совместимость. — Не пытайся проникнуть в его воспоминания, — говорит Садако-сан (Оксимирону она наверняка сказала слово в слово то же самое). — И не пытайся погружаться в свои. Во время пилотирования произойдет интеграция ваших сознаний в единое информационное поле, которое нейросеть преобразует в поток, совместимый с биоинтерфейсом «егеря». Вам нет необходимости прилагать для это сознательные усилия. «Не очень-то и хотелось», — думает Слава, глухо слыша сквозь шлем обратный отсчет. На Оксимирона он по-прежнему не смотрит. Ладно. Даже прикольно. Надо пройтись по этому с угаром, вот и всё. …четыре, три, два, один. Он падает. Он улыбается, чувствуя в собственной улыбке обессиленность и какую-то идиотскую умильность, но ни капли злорадства, потому что злорадства нет. Только растекающееся по телу блаженное тепло и, по контрасту, легкий холодок под коленками. Он орет матом, громко, долго, стыдно станет еще до того, как заткнется, но блядь, Саша, я же тебе верил, Саша, три года, Саша, я детей от тебя хотел, Саша, я ни разу не целовался даже ни с кем другим эти три года, Саша, а ты, ебучая в пизду, что же больно-то так. Он отворачивается, когда мама целует его на прощанье, мокрые от слез губы промазывают мимо щеки и попадают в ухо, ладно, мам, я на самолет опоздаю. Он стоит над могилой отца, и глаза сухие, почему так плохо, братик, и когда же полегчает, не знаю, скажу, когда узнаю, я обещаю, отвечу, как только узнаю. Он идет по чистому гладкому асфальту без единой выбоины, на тротуаре клумбы с оранжевыми цветами, вокруг чужая речь, кто-то кричит ему в спину, до дома еще шесть кварталов, он опоздал на школьный автобус, ладно, не опоздал, а просто побоялся садиться, потому что туда же сел этот уебок Клаус со своей бандой, он не понимает, о чем они говорят, но там точно есть что-то про смерть жидам, мам, пап, хватит, я хочу в Питер, хочу домой. Он смотрит на поплавок, и тот дергается, давай, подсекай, но он словно оцепенел, ну давай же, не подводи папу, тяни, ты сможешь, я знаю, ты все сумеешь, только тихонько, сынок. Он дышит и проталкивается вперед, что-то сжимает со всех сторон и помогает ему, и все вокруг меняется, больше света, громче звуки, хотя он не знает еще, что такое свет и звук, он не знает слов, но вот он, мир, и вот он, я, здравствуй. Где я? Что происходит? Это я или ты? 22 сентября. Когда проходит первое потрясение и наконец возвращается аппетит (Слава не мог думать о еде и блевал почти целые сутки, а потом столько же проспал), они с Мироном встречаются в общей столовой и не сговариваясь садятся за один стол рядом. Обмениваются быстрым беглым взглядом и делают синхронное движение, чтобы подняться и пересесть. И именно синхронность этого движения заставляет обоих все же остаться на месте. Они молча едят свой пилотский паек — 4200 суточных килокаллорий, твою мать, они тут разжиреют, если будут так жрать, как не в себя; но столько им положено по нормам, и минимум две трети они сожгут на вечерней тренировке. Слава приканчивает свой паек первым, поднимается и говорит: — Мы никогда не будем это обсуждать. То есть вслух. Никогда. Хоть слово скажешь, уебок — и я сверну тебе твой ебучий жидовский нос, ты понял, червь? — Что, стал таким брутальным, что можешь отпиздить Оксимирона? — отвечает тот и вдруг начинает хохотать, так громко, так пронзительно, что все оборачиваются на них, а Слава матерится и выскакивает из столовой, будто ошпаренный. Вечером у них опять полевое испытание, на этот раз без блевотины и носового кровотечения. Они поднимают руки «егеря» и синхронно сжимают их в кулаки, потом Слава отводит гигантский титановый локоть, распрямляет его и наносит удар, а Мирон отводит левую руку чуть в сторону от корпуса, не давая их металлическому голему весом в две тысячи тонн потерять равновесие и рухнуть в соленую холодную воду Тихого океана, плещущегося у их ног. У их общих ног. Конечно, мы не будем обсуждать это вслух, думает кто-то из них в их общей голове. Зачем? 3 октября. В 4:30 утра поступает их первый боевой вызов: кайдзю класса три, вышел из разлома двенадцать минут назад и движется по направлению к острову Хоккайдо. В 4:45 они влезают в костюмы, в 4:47 синхронизируются в дрифте, в 4:50 егерь выходит из дока, пересекает испытательный полигон и впервые выходит в открытое море. Только что рассвело, и Тихий океан залит розовым и золотым сиянием с востока. Это очень красиво. Так же, как тот рассвет на первой в жизни рыбалке, который видел кто-то из них. Егерь настигает кайдзю в 5:22, в десяти километрах от японского города Вакканай. Токагава Садако, наблюдающая за битвой в бинокль из вертолета, не может отмахнуться от мысли, что за два с половиной года существования и испытания егерей никогда не видела машину, которая бы работала так плавно, так четко и в то же время так результативно. Самые удачные экземпляры егерей с самыми совместимыми экипажами были в лучшем случае эффективны в бою, но красивы не были никогда: робот есть робот. Глядя на егеря, пилотируемого Фёдоровым и Машновым, Садако думает не о роботах, а о самураях. Битва как танец, битва как жизнь, яростная и изящная, исполненная глубокого смысла. Она вспоминает, как летом после просмотра рэп-баттла двух малоизвестных русских парней, не имеющих никакого армейского опыта, она высказала на совещании эту идею, не боясь потерять лицо. Она просто чувствовала, просто знала. Она занимала должность главного психолингвиста в группе, которая работала над нейросетью, генерирующей дрифт. Созданы друг для друга, вот о чем она подумала тогда. Но на совещании лишь предложила, чтобы нейросеть вне очереди проверила кандидатуры Машнова и Фёдрова, а потом еще месяц доказывала руководству, что в этой идее есть нечто большее, чем просто безумие. Битва как танец, битва как жизнь. Двое, влюбленные в битву, как в саму жизнь, созданные для сражений. В 5:29 кайдзю уничтожен. За семь минут. Новый рекорд за весь период наблюдений. «Понимают ли эти двое, что они — наша надежда?» — думает Садако и улыбается, потому что в представлении японца смерть — это венец надежды. 14 декабря. Они проводят свой юбилейный, десятый выход, и было бы что праздновать: десятый, блядь, выход меньше чем за три месяца. Хорошая новость в том, что твари хотя и появляются всё чаще, но не становятся ни больше, ни сильнее. А у егеря под пилотированием команды Машнов-Фёдоров процесс отлажен уже настолько, что они делают эту ебучую ящерицу буквально одной левой, постоянно сокращая время битвы и раз за разом переплевывая свои собственные рекорды. «Я не херачу кайдзю, а пытаюсь превзойти свои достижения прошлого выхода», — думает кто-то из них во время битвы, и они оба взрываются хохотом, прямо там, за своими масками, тратя драгоценный кислород из закреплённых за спинами баллонов. «А ты когда-нибудь думал, чувак, что это по сути фит? Гнойный фитует с Оксимироном, как тебе такое в трендах Ютуба?» Кто из них спрашивает, кто отвечает, кто начинает мысль, кто заканчивает — все это перестало иметь значение давно, еще на втором или третьем боевом выходе, в прошлой жизни. Тем забавнее, что в эти мысли то и дело просачиваются намеки и воспоминания о жизни даже не прошлой, а позапозапрошлой, где они были рэперами Оксимироном и Славой КПСС, а также Соней Мармеладовой, Птичьим Пеплом, Бутер Бродским и еще хрен знает кем. Прикинь, чувак, как сурово нас скосила шизуха: раньше у нас было два тела и десять личностей на двоих, сейчас все еще два тела и только одна личность на двоих, как мы до такого дошли? Слава улыбается в своем шлеме, и Мирон улыбается в своем, одна улыбка на два тела. Вне егеря, или, как называет это Слава, «в реале», они по-прежнему не разговаривают друг с другом, хотя неизменно садятся в столовой за один стол. Кажется, все окружающие к этому привыкли. Слава хотел бы привыкнуть тоже. Он понимает, что это выглядит глупо, словно они поругавшаяся семейная пара, которая все равно не сможет развестись, как бы ни хотела, потому что надо думать об общем ребенке. Так, поперли шипперские ассоциации. Слава, по-моему, где-то здесь тебе пора остановиться. Что такое «шипперские»? Вернемся из дрифта, зайдешь в Википедию и узнаешь. Вот мразь, да твоя башка для меня и так как открытая Википедия, я прямо сейчас могу это узна… а… блядь… Что, выкусил? А нехер подглядывать в чужую голову. Какая еще чужая голова, еблан, твоя башка — мой колхоз, у нас теперь всё общее. И так постоянно, каждый раз. И каждый раз Слава, вываливаясь из егеря, улыбается умильно-усталой улыбкой, с холодком под коленками. Вечером 14 декабря Садако-сан и Роман Сергеевич вызывают их на совещание, только их двоих, и сообщают, что они должны сделать. 15 декабря. — Мы не успеем, — говорит Мирон. Говорит вслух, до того, как они займут свои места в машине. Он уже в нейрокостюме, только без шлема, его бритая голова с глубоко запавшими глазами кажется смехотворно, по-клоунски маленькой на фоне гигантских бугрящихся титановых мышц и кислородного баллона, торчащего из-за спины. Слава в своем костюме выглядит куда более пропорционально, блядь, да он выглядит просто супер-хот, и это не его мысль, между прочим. Ну, почти не его. Наверное. — Если жопой будешь двигать резвее, всё успеем, — отвечает он. — Я могу двигать резвее разве что левым полужопием. Правое на тебе, — говорит Мирон устало, и Слава вдруг осознает, что они впервые осуждают выход вслух, находясь вне егеря, не соединенные дрифтом. Просто разговаривают, как два нормальных человека, а не два шизофреника с общим сознанием, неспособные отделить собственные мысли от чужих. Но ведь всегда было так, вдруг думает Слава, быстро-быстро, до того, как они снова упадут в дрифт и Мирон сможет подслушать. Я всегда не знал, где твои мысли, а где мои, не умел отделить себя от тебя. Даже на том долбанном баттле, про который, конечно, уже все забыли, но который был для меня так важен, где я кривлял тебя, переиначивал, перекручивал, втаптывал в ничто и всем этим превозносил до небес. Так выходит, у меня всегда была эта шизуха? Ебучий краш на тебе, желание залезть в твою лысую голову и понять, как в ней чего устроено. Ну вот понимаю теперь, и знаешь что? Ни одного ебаного сюрприза. Ты всегда был для меня как открытая Википедия, и ни один мой панч не бил мимо цели. И чтобы это понять, не надо было идти с тобой в дрифт и биться за спасение мира плечом к плечу. Фух. Успел. Слава залезает в кресло, натягивает шлем. Минута до синхронизации. И час двадцать минут до того, как егерь, пилотируемым парочкой русских рэперов, подойдет к расщелине на дне Тихого океана, где проходит подпространственный разлом между двумя мирами, и скинет туда ядерную бомбу в полтора миллиона мегатонн. А потом даст оттуда деру. Если успеет. Мы не успеем. Засунь в жопу свои пораженческие настроения, саботажник хренов. Как скажешь, бро. Они оказываются на месте даже раньше, чем планировали — совместными усилиями они довели скорость бега егеря по морскому дну до восьмидесяти километров в час. И Слава знает, что это не предел, будь у них еще немного времени: они ведь только и делают, что «перепрыгивают свои достижения прошлого секса». Хотя эта шутка уже давно перестала быть смешной. И особенно несмешной она кажется сейчас, когда у самого входа в расщелину их встречает кайдзю пятой категории — пятой, мать его, категории, и что это должно значить, скажите на милость, когда науке известны только четыре? А это значит то, что им хана, они не справятся, эта тварь вдвое выше, чем егерь, и кроме жутких лапищ, у нее есть еще и щупальца, ебаные тентакли… Тихо, Слава, отставить панику. Мне нужны плетки и тентакли, чтобы кончить, помнишь? Тентакли меня возбуждают, а не пугают, а тебя? Давай, откопай в себе извращенца, ты ведь тоже бывший анимешник и до сих пор не брезгуешь хентаем, уж я-то знаю. Они снова ржут в унисон, молча, в своих головах, в чертовски удобном и тихом месте. где невозможно, да и не надо ничего ни от кого прятать и скрывать. Страх отступает. Слава вскидывает руку в своем коронном хуке справа, Мирон левой рукой сжимает одно из извивающихся щупалец толщиной с секвойю и отрывает его, словно крылышко мухе. Сине-зеленая пенящаяся слизь брызгает во все стороны и заляпывает смотровой монитор. «Окси, блядь!» — орёт Слава, но не успевает подумать, черт, он не успевает даже ПОДУМАТЬ, потому что кайдзю пятой категории двигается быстрее, чем люди думают, даже если эти люди способны читать рэп на 140 BPM. Дюжина склизких щупальцев обхватывают правую руку егеря и выдирают ее с мясом, с плотью, с проводами. Триста тонн титана и ядерной амуниции летят в жопу. Слава вопит так, что чуть не глохнет от собственного крика, и на фоне этого вопля слышит рваное и частое, словно кто-то шепчет в ухо, прижавшись к нему влажными губами: «Это рука егеря, Слав, блядь, просто рука егеря, не твоя, твоя на месте, посмотри, ну пожалуйста, просто посмотри». Он переводит осоловелые, окосевшие глаза на свою правую руку и блядь, она действительно на месте, запаянная в титановый костюм. Он — пилот, он внутри человекоподобного робота, и это роботу только что кайдзю оторвал правую руку, но Слава почувствовал эту боль, как свою. Он поворачивает голову и смотрит Мирону в глаза. Их почти не видно сквозь небьющееся стекло шлема, но Слава смотрит, в первый раз за эти месяцы встречаясь взглядом с напарником прямо во время битвы. Всё нормально, бро? Да. Извини. О’кей. Наш ржавый малыш теперь однорукий инвалид и левша. Сможешь переключиться на обе ноги? Смогу. Сделай из однорукого инвалида однорукого бандита, бро. Я в тебя верю. Мирон улыбается сквозь стекло. Кивает, насколько позволяет стальная хватка костюма. И они делают это. Они перестраиваются, переделывают на лету модель дрифта, в которой так слаженно работали последние три месяца. Умение выходить за рамки и рвать шаблоны — этот скилл у них обоих был прокачан до восьмидесятого уровня еще до всей этой хуеты с кайдзю. А теперь, работая вместе, подпитывая друг друга, они делают это почти легко, перестраивая нейронные связи дрифта и адаптируя их под новые условия. Теперь Слава — обе ноги, а Мирон — левая рука с перетекшим в нее энергетическим потенциалом оторванной правой. Слава упирается ногами в морское дно с такой силой, что многотонные железные ступни егеря на добрых три метра уходят в мягкий песок. Наклоняется вперед в своей капсуле и кричит, кричит на пределе сил, вслух, выплескивая чудовищное напряжение, чувствуя свое собственное тело так, словно оно вдруг стало весить пятьсот кило. А потом он отталкивается и взмывает вверх, поднимая трехсотметровую воронку соленых брызг. Прыжок на уровень с головой кайдзю. Мирон выбрасывает левую руку с раскрытой ладонью и выпускает ракету прямо в гигантский, размером с голову егеря, мутный студенистый глаз. Ракета пронзает белесую радужку, глазное яблоко и взрывается у кайдзю в башке. Бууум. Но прежде, чем упасть, несколько щупалец дергаются вверх в последнем агонизирующем яростном порыве, обвивают левую руку егеря и отрывают ее тоже. Мирон не кричит, хотя Слава видит сквозь запотевшее стекло шлема, как он открывает и закрывает рот, беззвучно, словно рыба, выброшенная на берег. Он не слышит крик Мирона даже в своей голове. И это хуево. Это хуево, бро. — Бомба, — хрипит Слава вслух. Слова эхом отдаются в сознании Мирона, связанного с ним через дрифт, еще до того, как успевают глухо и бессмысленно отзвучать внутри запотевшего шлема Славы. — Надо сбросить бомбу в разлом. Дорога теперь открыта. — Ах-ха, — хрипит Мирон с нервным царапающим смешком. — Круто, что нам не нужны руки, чтобы вбросить, а? Слава издает такой же царапающий смешок — или это просто эхо в его голове, — и егерь медленно бредет вперед на подкашивающихся ногах, опасно раскачиваясь из стороны в стороны и бессильно болтая обрывками проводов, со свистом рассекающих воздух на уровне гигантских плечей. Им действительно не нужны руки, это факт. Боеголовка заложена в артиллерийское орудие на уровне грудной клетки егеря. Достаточно нажать кнопку, и — ариведерчи, пидоры. На бомбе таймер, у них будет две минуты, чтобы убраться отсюда. — Я запускаю, — говорит Слава. Черт, так, что ли, чувствует себя тот чувак с ядерным чемоданчиком? Если б не перегрузка в добрых 3g, Слава уверен, что у него бы встало. — Запускай, — голос Мирона сухой и какой-то отмороженный. Они все еще в дрифте, неразрывно связаны, но Славу вдруг захлестывает осознание того, что они вот-вот сделают — взорвут ядерную бомбу и положат долгожданный конец всей этой хуйне. И он на миг, только на миг расцепляется с сознанием Мирона, заранее чувствуя себя виноватым за то, что невольно присваивает только себе этот миг триумфа. Он нажимает кнопку. Они видят алый сполох на уровне груди егеря, тут же сменившийся белым дымом. Ракета-носитель по длинной дуге уходит в заранее заданную точку координат, пронзает воду и скрывается в разломе. Одна минута пятьдесят пять секунд. Катапультируемся, бро. Одновременно. На раз, два, три… Ага. Только давай ты сам. И тут до Славы доходит. Открытая Википедия, да? Блядь. — Блядь, Окси, — снова вслух, да что ж такое, но ему правда хочется сейчас заорать громче, чем когда он решил, что ему оторвало руку. — Почему ты не сказал, что у тебя в капсуле отрубило автоматику катапультирования?! — Потому что я сам это понял только сейчас, — тоже вслух, все так же отмороженно и устало. — И тогда ты бы не сбросил эту ебучую бомбу. Катапультируйся, Слав, времени нет. Времени точно нет, но они же, блядь, читали рэпчик в даблтайме на 140 BPM, и соображать Слава умеет с той же скоростью. Мой парт, как град, сука. Ты левая нога. Я правая. Потопали. Ты сдурел, Гнойный? Пешком? Без рук? Мы не сможем уйти. Не сможем балансировать, через два шага завалимся… Мыслепоток обрывается, нет времени на слова; полторы минуты до взрыва. Слава в бешенстве швыряет ему картинки: безрукий егерь идет, рассекая воду, шатко, но идет, потом быстрее, потом переходит по бег, какие в жопу 80 километров в час, 280 не хотите ли? Мы не сумеем. Нет, мы упадем. Нет, не упадем, если будем держаться друг за друга. Или сдохнем тут вместе, оба получим посмертно Героев России и ебучее «Грэмми» в придачу. И хули оно не стоит того? Минута двадцать секунд. Они опять перестраивают дрифт. Оба — ноги, оба — центр вестибулярного контроля, вооружение и оборону отключают полностью. И бегут. По морскому дну, по твердой земле, по зеленому лугу, по зыбучему песку, по снегу, выпавшему в Сахаре впервые за сорок лет, по небу, по разведенному мосту через Неву. Взрыв далеко позади, жар, ударная волна налетает, швыряя в спину двадцатиметровую волну цунами, но они всё еще бегут. У Славы течет кровь из носа, из ушей и изо рта. Он протягивает руку внутри дрифта. Берет в неё холодную ладонь и гладит большим пальцем татуировку в виде чертова колеса на тыльной стороне. 31 декабря 2017 года. Встретить Новый Год в больнице — что может быть хуевее? Разве что сдохнуть в Новый Год. В больнице. То есть могло быть и хуже. Не намного, но могло ведь. Слава открывает глаза и поворачивает голову, и Мирон тоже открывает глаза и поворачивает голову. Здесь, в реале, вне дрифта, это всё ещё немножко пугает, хотя Слава думает, что, пожалуй, к этому можно будет привыкнуть. Они лежат вдвоем в чистой белой палате, на одинаковых койках, с одинаковыми трубками в венах и датчиками над головами, с одинаково бледными, небритыми, перекошенными рожами. В двух метрах друг от друга. Датчики сердечного ритма над их головами мерно и заунывно пикают в унисон. Хуевый бит, что и сказать. — Получилось, нет? — хрипит Слава. — Хуй знает, — хрипит Мирон. — Но вроде добежали. Слава не помнит ничего после взрыва и ударной волны, после которой они пробежали еще метров двадцать, прежде чем егерь наконец потерял равновесие и рухнул в воду. Наверное, их нашли. Точно нашли, а он ведь не верил. Ни капли не верил, когда отказался катапультироваться один. Просто в тот момент это казалось единственным, блядь, правильным. За стеклянными дверьми палаты пока нет никакой суеты, хотя там снаружи кто-то наверняка следит за их показателями и знает, что они оба очнулись, конечно, одновременно (а как иначе-то). Так что у них в лучшем случае пара минут, прежде чем сюда набежит толпа. — Мирон, — говорит Слава, впервые обращаясь к нему по имени вслух. Мирон молчит, по привычке считая отклик бессмысленной тратой времени. — В первый раз, — спрашивает Слава, — в самый первый, когда мы только вошли в дрифт. Что ты увидел? Мирон кривит бескровные, в нитку вытянувшиеся губы. Ухмыляется, что ли? Ебаная лысая карлица. — А кто обещал сломать мне нос за такие разговоры? — В душе не ебу, кто. Скажи ему при случае, что он трепливое мудило. Да и все равно мне отсюда до тебя не дотянуться. Ну так? Мирон молчит. Долго, так что датчик сердцебиения над койкой Славы начинает пикать чуть-чуть чаще, выбиваясь из синхронного бита. — В общем-то, — говорит Мирон медленно, — ничего для себя нового. То, что и ожидал. И что уже говорил тебе раньше. Завистливая назойливость. Пополам с уязвленной гордостью. — И всё? — спрашивает Слава отрывисто и обиженно, и Мирон говорит тихо: — Ну и еще любовь. — Хрена себе, — говорит Слава. — Да. — А кого к кому? Ну… чья? — Да какая разница, Слав? Теперь она наша общая. За стеклянной дверью наконец суета, тени, голоса. Слава тихо-тихо вздыхает себе под нос и закрывает глаза. Он ничего не чувствует. Только растекающееся по телу блаженное тепло и, по контрасту, легкий холодок под коленками.