Remember who we are

Ты всегда был идеальным солдатом. Стойкий, твердый, готовый выполнять боевую задачу несмотря ни на что. Готовый ползти на руках, если отстрелят ноги, готовый вгрызаться в горло, если лишишься рук. Прорываясь сквозь толпы врагов, перестав вести счет бесконечным чужим мертвым лицам, ты готов был океан завалить чужими трупами, утопить весь мир в крови ради своей цели. Цель эта, правда, была абстрактной, и звалась одним словом "победа". Победа, конечно, многое означала. Означала свободу от вражьей железной руки, означала чистое небо над головой счастливых детей, означала существование без страха и угрозы, без чужого гнета над свободными гражданами многих стран. Победа означала жизнь в мире и спокойствии, без тысяч жертв каждый день и бесконечно долгой войны. Вот только как ты, Уильям Джозеф Бласковиц, идеальный солдат, "жуткий Билли", будешь в этом мире жить — ты не представлял. Иногда ты, правда, видел сны. Не кошмары с гипертрофированной картиной реальности, не пустое черное забытье с редкими отблесками неясных видений — а спокойные сны, где был домик, лето, пение птиц — и заботливая, родная фигура рядом с тобой. Ты еще не успел полюбить в этой жизни, и, наверное из-за того фигура эта не имела четких очертаний, представляясь чем-то абстрактно-светлым, окруженным почти ангельским сиянием. Разве что только взгляд — нежный, мягкий и любящий, ты приносил с собой из сна, храня его в сердце и своих воспоминаниях. А война продолжалась день за днем, принося с собой горечь, запах гари и смерти — и новые, бесчисленные потери. Рядовой Вайат, юный солдат... Совсем еще мальчишка. Ты повидал сотни подобных ему, и их лица уже напрочь стерлись в твоей памяти, оставшись далеко позади, на полях. Война была подобна уродливому огромному панцерхунду, выжигающему земли огненным дыханием, и дробящему, перемалывающему в своих челюстях десятки таких ребят — и пока этот монстр, самый кошмарный из всех существовавших когда-либо, продолжал пожирать километры территорий, никто из вас не мог быть уверен в завтрашнем дне. Даже ты сам, закаленный, опытный боец, не мог быть вообще ни в чем уверен. Чего уж там говорить о таких как он, едва ли не вчера вырванных из-за парты, а сегодня уже брошенных под стальную пяту? Первый раз ты застал его вцепившимся в кресло пилота, несущим бред и едва не бьющимся в истерике на полу самолета. Подобное не вызывало сочувствия, не вызывало и раздражения. Насмотрелся. Бывает такое с новичками. Умирать страшно, особенно в... Сколько там ему, двадцать, меньше? Не важно. Важно было, чтобы он пришел наконец-то в себя — а иначе, сколько бы ему там ни было, но сегодня он бы и погиб. Тогда ты решил эту проблему просто. Пару хлестких пощечин — и парень пришел в себя, поблагодарив за помощь и снова вернувшись в строй. Куда более весомая благодарность, впрочем, ждала тебя чуть позже — когда он, проявив поистине восхищающую смекалку, умудрился отвлечь сжавшего в челюстях твою ногу панцерхунда, взяв его на собачьих инстинктах и бросив ему гранату без чеки — а после, когда откликнувшаяся на "аппорт" здоровенная махина разлетелась в стальные клочки, рассмеялся в почти детском восхищении, и протянул тебе руку, помогая подняться наверх. Рядовой Вайат... Славный парнишка. Ловкий. Сообразительный. Все еще сохранивший умение улыбаться. Таким он запомнился тебе тогда, в первый раз. Таким он мог бы и уйти, ослепленный в пару быстрых движений, брошенный на окровавленный хирургический стол. Точно зверь под охотничий нож, но с куда более страшной, истинно страшной судьбой. Мог бы. Но не ушел. Череп дал тебе выбор. Череп позволил спасти одного из них. И ты лишь на миг взглянул в отчаянные голубые глаза, преданно смотрящие на тебя с верой в то, что ты спасешь, ты выручишь... ...Ты обрек на эту участь Фергюса, определив судьбу старого друга взглядом в пару секунд дольше. Он, впрочем, тебя понял. Всегда понимал. "Ничего, Бласко. Это война. Люди гибнут. Мое время пришло." А потом в его глаз вонзился скальпель. Его крики преследовали тебя в кошмарах потом, много лет спустя. Его смерть отпечаталась яркими красками, вновь и вновь повторяясь во снах и вися грузом на твоей совести. Груз этот спал лишь многим позже, когда ты, сорвав намордник с очередного заключенного, вновь увидел знакомые голубые глаза. Паренек возмужал, изменился. Пролег по лицу след от ожога. Бороздами протянулись, уродуя шею, рубцы. Но улыбка его так и осталась той, что узнаешь из тысячи — в тот момент, когда он, будто не веря, прищурился, а после бросился тебе на шею с объятьями, ты впервые за много лет, на краткий миг, испытал настоящую искреннюю радость. Не такую, как после очередного убитого нациста, не такую, как после очередного выигранного сражения. А простую, по-человечески светлую, без холодного мрачного удовлетворения, но с обычным душевным теплом человека, что встретил друга после долгого расставания. Но короткий миг словно луч света — мелькнул среди черных облаков, и опять скрылся в порыве бури. И снова бой, и снова стрельба, и опять на тебе — жизнь союзников и ответственность за каждый поступок. Надо сказать, ответственности тебе было не занимать — ты вытащил своих, и добрался до штаба Крайзау вместе с ними обоими. Вайат... Обустройство убежища в сердце Берлина, организация сопротивления, диверсии и продолжение борьбы, даже когда все, казалось бы, уже кончено... Он добился всего этого сам, пусть и при помощи Кэролайн, он не сдался, в отличие от всех других, не опустил рук будучи совсем зеленым парнишкой. Едва оперившийся птенец, он продолжил сражаться, когда опытные "орлы" просто сложили крылья и рухнули вниз. Но в отличие от тебя, давно принявшего печальный, но правдивый факт, что в войне без потерь невозможно — он свою совесть так и не успокоил, полагая, что Фергюс был бы лучшим лидером, и сумел бы избежать подобного. Наивный, чистосердечный парень. Так и не очерствел, несмотря на все испытания от жизни. Так и не смог смириться с ее несправедливостью. Ты даже не разозлился на его поведение, на его резкие жесты и обвинения в твой адрес. Даже не сбросил его руки со своих плеч в момент, когда он вытолкнул тебя за дверь. Ты лишь в неясном порыве коснулся рукой двери, да спрятал в кармане старый армейский жетон, внутренне грустно усмехнувшись. Ты так и не разуверился в правильности своего выбора. А еще — знал, что на его месте, Фергюс бы обвинял тебя точно так же. После этого, Вайат обходил тебя еще долгое время. Сводил ваше общение к минимуму. Избегал всяких дел, связанных непосредственно с тобой. Отводил глаза при разговоре. Сначала в этом чувствовались отголоски злобы. Позже — только обида. После — будто даже вина. Примирение не было прямым, не было выражено через слова извинений. Просто когда ты вернулся из концлагеря, живым, и с ученым под боком — он даже поначалу не взглянул на последнего, крепко, по-товарищески обняв тебя, да негромко, но совершенно искренне произнеся: "я рад, что вы вернулись, капитан" Тогда ты просто слегка улыбнулся ему в ответ, похлопав по плечу. А еще — отчего-то зацепился взглядом за глубокую синеву глаз, про себя сравнив ее с чистым, безоблачным небом. ...Твои сны редко пестрели яркими красками, больше напоминая старые, желтоватые фото. Но немногим после этого, вновь увидев в них дом и любимую фигуру рядом, ты вдруг понял, что ее глаза имеют тот же цвет. Или ты сам пожелал с тех пор видеть их такими?... У тебя не было времени над этим думать. Впереди предстоял очередной штурм, захват нацистской подводной лодки, а после — погружение в глубины атлантического океана. Которое, кстати, прошло на отлично — и в распоряжении вашем помимо сверхсекретных вертолетов, оказались еще и многим опережающие свое время технологии, и огромная плавучая база с ядерным оружием на борту. Оставалось лишь только одно неприятное "но". Это оружие было бесполезным грузом вплоть до тех самых пор, пока не было ключей, способных его активировать. Впрочем, какие бы препятствия ни вставали на твоем пути, и какой бы сложной ни казалась задача — ты по опыту своему знал, что всегда есть способ ее решить. Главное — иметь план, четко сформулировать цель, и не забывать, ради чего ты все это делаешь. А ты не забывал. Никогда. ...Пока вы вдвоем с Вайатом летели над океаном, ты невольно наблюдал за ним. Как уверенно он держит штурвал. Как прищуривается слегка, когда короткий яркий блик пробегает по лицу, на миг задевая голубые глаза. Как лучи яркого солнца мелькают в чуть отросших волосах, заставляя их переливаться огненной рыжиной. Ты впервые задумываешься в этот момент, что Вайату меж тем уже за тридцать — а он выглядит почти таким же, каким ты его помнишь в далеком сорок шестом. Тот же парень. Отчаянный. Храбрый. Часто улыбающийся. Красивый. На последней мысли, ты тормозишь себя, обрывая и понимая, что это было явно лишним. И что главное — как то слишком естественно вписалось в этот поток размышлений, поначалу и не вызвав никакого отторжения. Нет, ты мог бы начать выгораживать себя пред самим собой, ссылаться на отстраненную оценку, литературную характеристику, но... Врать самому себе — занятие, глупее которого и придумать сложно. К счастью твоему, Вайатт прерывает эти явно зашедшие не туда размышления, окликая тебя, на короткий миг устремляя на тебя взгляд, а после переводя его вновь за прозрачную гладь стекла. — Знаете, капитан Бласковиц... Когда в сорок шестом нас раскидало, я... Я не смог найти вас тогда. Вас отбросило в сторону, на мне был Прендегаст, я не мог его бросить. Мне пришлось поддержать его, потом плыть на берег — а иначе он бы утонул. Но я будто бы знал, что вы живы! Я верил, что вы выберетесь, верил, что вы не сдадитесь просто так. И, как я теперь вижу, не зря. Произнеся это, парень вновь смотрит на тебя, улыбаясь, а после издает тихий смешок, потупив глаза в явном смущении. Вновь заговорить он решается не сразу, опуская взгляд и в каком-то почти виноватом жесте проводя пятерней по волосам — глядя на него в этот момент, ты не сдерживаешь мягкой улыбки, наблюдая за ним с какой-то редкой, несвойственной для тебя душевной теплотой. А Вайат все же собирается с духом, и наконец продолжает то, что хотел сказать. — Знаете, сэр, вы... Вы стали для меня настоящим кумиром. Я успел узнать вас так мало, но даже за то время вы показали себя настоящим солдатом. Уходя в армию, я мечтал стать именно таким, как вы. Как думаете... У меня хоть что-то получилось? Последний вопрос явно смешливый, и даже, похоже, необязательный к ответу. Но твой собственный голос звучит совершенно серьезно, когда ты, без тени какой-либо несерьезности в глазах, отвечаешь: — У тебя получилось, Вайат. А после, положив широкую ладонь на его плечо, добавляешь, будто бы закрепляя свои же слова: — У тебя получилось. И то явственное, несколько недоверчивое, но искреннее счастье, просиявшее в его глазах, вновь отдается в твоем сердце странным чувством нежного тепла. Это ли придало ему уверенности, когда там, под мостом, он спас тебя от боевого робота, пойдя на опасный маневр, и разрубив лопастью уродливую башку в черной каске со свастикой? Ты не знаешь. Запрыгивая на вертолет, ты лишь про себя поражаешься в очередной раз его храбрости, граничащей с безрассудством. Неловкий наклон штурвала, чуть неверно рассчитанное расстояние — и остался бы Вайат без одного винта, сбив его о бетонную стену. Впрочем, кажется, он об этом и не думал тогда — тебе требовалась его помощь, ты мог бы погибнуть, если бы не он — и то, сколь резко, почти отчаянно прозвучал отвлекший монстра голос, явно свидетельствовало о том, что на себя в этот момент, ему было меньше чем просто наплевать. И вновь, в очередном откровении, за короткий перелет он признался тебе в том, что всегда спрашивал себя, как бы ты поступил в той или иной ситуации, и что продолжает спрашивать даже сейчас. И как бы это ни забавно звучало, но слова Вайата точно придали тебе новых сил в далеко не легком бою, будто бы заставляя желать послужить оправданием его веры в тебя, не подорвать доверия, и не заставить парня разочароваться в своих идеалах, строившихся вокруг тебя. Черт возьми. Ты же никогда не был падок на лесть. Почему же это так ощутимо грело душу? Тебе стоило бы, наконец, разобраться в себе. Но потом, потом, когда будет время. А сейчас перед тобой стояло очередное, самоубийственное задание, с которым ты как всегда справился на "ура". Вот только по возвращению ты узнал, что у ваших дела идут не так хорошо, как у тебя. Штаб-квартиру Крайзау накрыли. Большинство перебили, чертова старая шлюха Энгель оказалась куда прозорливее, чем вы все думали. Надо было добить эту мразь еще тогда, в концлагере. Размозжить ей ее поганую башку — и все дело с концом! Но увы — вчерашнее упущение, аукнулось на сегодняшнем дне — и тебе оставалось лишь вновь перехватить оружие, да вновь мчаться в Берлин — спасать тех, кто остался в живых. После того, как твой летательный аппарат подбили, ты, меж тем, все еще держался в сознании — и лучшим стимулятором для того служил докладывающий обстановку голос Вайата в наушниках. Вайат... В тот момент ты больше всего боялся что его голос вдруг оборвется коротким, полным боли криком — а потом наступит тишина. И когда он нуждался в твоей помощи, когда Кэролайн попросила спасти его от смерти — ты рванулся в бой моментально, наплевав на тот факт, что противником твоим в этот момент выступает многотонный клыкастый робот с навыками бойцовской собаки и размерами лошади. Испытав на своей ноге силу мощных челюстей, и спустив на бронированный стальной череп последнюю обойму, ты добил тварь гранатой, за что вновь в конце-концов, оказался награжден светлой улыбкой, и лишь после — ободряющим возгласом Кэролайн. Ты, впрочем, не нуждался в этом. Ты просто не мог дать ему погибнуть. И все же, отчего-то в памяти твоей отложился этот момент, как откладывались с определенных пор многие подобные ему — каждый раз, когда он улыбался тебе, приобнимал, старался приободрить... Черт возьми... Что за повадки влюбленной девочки! Это же бред, ты не мог так, не мог!.. Но ты вновь отложил эти мысли до лучших времен. Пока, кажется, не стало поздно. Истекая кровью на полу, не пытаясь даже зажать рукой заведомо смертельную рану, прежде чем погрузиться в холодную тьму бессознательности, ты успел рассмотреть над собой фигуру Вайата. Рассмотреть — и из последних сил улыбнуться на слова о том, что он никогда не бросит тебя, напоследок успев подметить, что речь шла лишь о вас двоих. Смерть прощает тебе все побеги от нее до этого, милостиво позволяя тебе еще раз, напоследок увидеть его лицо — и поразиться невыразимому, всеобъемлющему отчаянию и боли в его взгляде, на фоне которых панические причитания Ани кажутся лишь бессмысленным кудахтаньем. Он ценил тебя куда больше, чем боец ценит командира — понимаешь ты наконец. А после, кажется, все-таки умираешь — настолько темной и непроглядной становится окружающая тьма. ...В детстве, когда ты долго болел, с тобой часто сидела мама. Иногда она читала сказки. Иногда — притчи из Библии. Она верила в то, что ты попадешь в Рай, ты сам знал, что тебе самое место в Аду — но неправы, в итоге, оказались, кажется, оба. После смерти не оказалось ни того ни другого — только тяжелое, подобное сну тягостное состояние, да редкие, расплывчатые обрывки то ли воспоминаний, то ли видений — Аня, Кэролайн, Сэт. Вайат... Только лишь когда тело твое пронзает резкая боль, а распахнув глаза, ты видишь над собой не пещерные своды, и не райские облака, а хитросплетение труб подводной лодки, ты понимаешь, что взмах косы в костлявых руках вновь прошелся мимо, лишь оставив на память порез, явственно отразившийся на твоем здоровье. Но ты всегда был бойцом. Хоть ползи — а двигайся в атаку. И фактически, ты так и делал, в одиночку, лишенный возможности ходить, отправившийся защищать своих, игнорируя боль, слабость и собственную немощность. Пожалуй, только сейчас ты понял, каково было Беккер — только вот тебе до ней все еще не доставало духа. Ты всегда был стойким — но теперь ты умирал, в то время как она не прекращала сражаться, даже до того, как обрела свои крылья. У тебя же оставалась только одна цель — защитить своих друзей. Защитить семью. А еще — твердая, точно заданная машине однозначная установка: "не сдаваться". Впрочем, и этот свой принцип ты предал меньше чем через полчаса, когда нацистская сука Энгель забрала Вайата и Кэролайн в свою летающую крепость. Обмен твоей жизни на них, и всех, кто был на борту "Молота Евы"? Равноценно, с учетом того, что ты и без этого одной ногой стоял в могиле. В конце-концов, за них ты был готов умереть — вот, похоже, и пришла пора. Ведь беги-не беги — а конец уготован для каждого. Смерть уже заждалась, и, в конце концов, это война. Люди умирают. А ты, несмотря на все свои навыки, все-таки обычный человек. Проезжая по залитой морской водой и кровью палубе, ты мог надеяться лишь на то, что фрау Энгель сдержит свое обещание и действительно отпустит твоих. Как ты с самого начала знал — этого не случилось. Но они в тебя верили. В тебя верила Кэролайн. Не сдавайся, Бласковиц. Не склоняйся перед ней! А затем на ее шею опустился топор. Помощь тогда пришла откуда не ждали — Вайата от той же участи спас не ты, а Зигрун, дочь самой Фрау Энгель. Плаксивая, толстая и неказистая, она, вызвавшая у тебя отвращение на первый взгляд, неожиданно проявила поистине железный характер, защитив врагов своей расы, и осмелившись пойти против тирании своей матери. На удивление быстро сориентировавшись, она умудрилась не только свалить ее с ног, так, что лезвие прошлось лишь по щеке пленника, но и подтолкнуть к освободившемуся пистолет. А после... После настала пора воспользоваться посмертным даром Кэролайн. Энергоброня, невероятная вещь... Только она и сохраняла в твоем теле кое-какое подобие жизни. Без нее ты был просто никем. Немощным. Старым. Такие, как ты, обречены. Пусть другие и видели в тебе героя, прежнего суперсолдата — это было не так. Твое тело тебя подводило. Всему есть предел, в том числе и живучести — и ты его достиг, держась на честном слове, да на вбитых в голову вместе с шрапнелью установках. Но другие не видели этого. Все продолжали верить. Все, кроме Вайата, которого ты, как бы не иронично это ни звучало, пришел поддержать, уговаривал не сдаваться. И опять он дал слабину. И опять он набросился на тебя, и опять обвинил — только в этот раз за дело. Вайат видел, что стало с тобой, видел правду, которую будто бы отказывались замечать остальные. Он всегда был прямолинейно-искреннен в своих эмоциях. Радоваться — во всю. Горевать — точно так же. И сейчас он горевал — и горечь эта читалась так же ясно, как отражение свежей раны в новом, чистом зеркале. Он знал правду. Знал не хуже тебя самого. Просьба посетить Сэта на этом фоне звучала как отчаянная надежда. Голос меж тем напоминал тот, что звучал незадолго до помощи с вертолета, в тот самый день разрушения моста. Только в этот раз — более тихий, и меж тем... Безысходный? Черт возьми, Вайат... Отчего-то ты понял, что тебе просто невыносимо было видеть его боль, а кроме того, еще и осознавать, что ты сам ее источником и являешься. С каждым днем ты открывал все новый и новый аспект своей души, связанный с ним. Каждый раз это скрываемое, давимое и тщетно избегаемое тобой чувство проявлялось все яснее и четче. Каждый раз попытки загнать его в угол становились все более безуспешными. Каждый раз ты пытался заставить замолчать собственное сердце, отрицая то, что давно признал даже разум. Когда ты до конца осознал, что полюбил его, ты ушел. Нет, даже не так. Ты сбежал. От своих мыслей, чувств, от своей и чужой боли, которую не мог унять. Снова в бой, в этот раз — в Нью-Йорк, а вернее в те уродливые останки некогда огромного города, превращенного ныне в ядерные руины, после взрыва нацистской атомной бомбы — собрать остатки сопротивления. Потом в Галвестон. Оттуда, с ядерной боеголовкой наперевес — В Розуэлл... Забирая это смертоносное приспособление, ловко замаскированное Сэтом под мирный огнетушитель, ты успел застать часть разговора меж ним и Вайатом. Все эти речи о познании бога, о высоких материях и странных снах были первым тревожным звонком. Но тогда ты утешил себя. Каждый ведь сходит с ума по-своему, особенно в трудных ситуациях. Кто-то уходит в религию, кто-то занимает себя философией... Почему бы и Вайату чем-то таким не увлечься? Это ведь нормально, правда? Но за всеми этими, казалось бы, разумными утешениями, ты как чувствовал, что что-то с ним все же не так. Но времени выяснять не было. Впереди была очередная боевая задача, после — личные дела, а после ты оказался в такой заднице, что тут нечего было думать и о своем спасении, не говоря уж что-то там о других. Когда Энгель зачитывала речь перед собравшейся ликующей толпой нацистов, ты успел подумать, что, возможно, зря ты так боролся с собой все это время. Может, следовало все же сказать ему. А там уж — будь что будет. Возможно он бы отвернулся от тебя совсем. Возможно так стало бы даже лучше... Но теперь, как бы оно там ни могло быть, сожалеть о прошедшем было слишком поздно. Ты играл в героя до последнего, а погибнуть должен был позорно, с отрубленной сумасшедшей старухой головой, и со скормленным лабораторным крысам телом. ...Нет, все же смерть обязана была устроить праздник, затащив наконец тебя на тот свет. А после — долго и упорно мстить одному старому еврею-ученому, и одному смекалистому парнишке, в атмосфере всеобщей безысходности обратившему внимание на обезьянку с пересаженной головой сиамской кошки, а затем выдавшему мысль о том, что нельзя ли так и с человеком. И как бы не фантастично звучал этот поистине безумный план, он сработал, и сработал настолько отлично, что ты не просто вернулся к жизни, но и обрел здоровое тело, получив помимо того еще и дополнительную сверхчеловеческую способность. Только вот радость твоя длилась недолго. Первоначальную эйфорию твою сменило теперь уже более явственное, сжавшее сердце скользкими темными кольцами чувство тревоги, лишь благодаря опыту и выдержке не развившееся до страха, когда Вайат забился на полу, крича и отгоняя от себя нечто видимое лишь ему одному. Тогда находившийся ближе к нему Бомбата сориентировался быстрее тебя, успокоив его и отправив поспать — ты же, всерьез взволнованный этим, пообещал себе разобраться, что же с ним происходит. Что могло послужить таким сильным ударом, укрывшись при этом от твоих зорких глаз? Отчего вдруг столь крепкая психика, выдержавшая пытки Черепа, издевательства в Айзенвальде, и казнь верного друга на Аусмерцере, пошатнулась столь явственно, начав давать столь масштабные сбои? Черт, тебе нужно было разобраться с этим. Нужно было отправить его к Сэту в конце концов, а лучше — просто поговорить искренне, наконец-то расставив все точки над "i" относительно обеих сторон. ...А еще, черт возьми, нужно было сгонять в Новый Орлеан, а потом и вовсе за пределы планеты, достав очередные, черт их раздери, ключи шифрования. И конечно, кому как не тебе, Уильяму Джозефу Бласковицу, "Жуткому Билли", суперсолдату, следовало этим всем заниматься. Конечно, никакого недовольства ты вслух не высказал. Как всегда, согласился покорно — во имя всего человечества, с исключением нацистской его части. Подготовил оружие. Распланировал действия. И лишь перед самым отлетом все же поймал Аню, с глазу на глаз попросив ее присматривать за Вайатом. Все же, пусть отношения твои с ней в свое время как-то не срослись, не зайдя дальше пары раз бесчувственной близости, и окончившись просто ничем, вы все же умудрились сохранить способность к нормальному взаимодействию, да и характер ее выделялся серьезным, ответственным отношением к своим задачам. Ну а кроме всего прочего, если проблема была заключена именно в психическом плане, тут ей опыта было не занимать — только на памяти твоей она четырнадцать лет проработала в психбольнице. Так что более идеальной кандидатуры на искомую роль было просто не отыскать. И она, отдавая ей должное, справилась вполне неплохо — вплоть до твоего Дня Рождения, с пареньком все было хорошо. О самом праздновании, ты, правда, сказать ничего не мог. Честно признаваясь, ты просто его почти не помнил — алкоголя было столько, что хватило, кажется, даже на Шошану, подозрительно нетвердо держащуюся на лапках на следующий день, и шипящую на всякого, кто осмеливался к ней подойти. Но вот пробуждение оказалось резким и безрадостным — сквозь туман замутненного сознания, когда каждый звук отдавался резкой болью в висках, пробилась короткая и мгновенно сорвавшая с тебя половину всего похмельного налета, мысль — Вайат пропал. Черт возьми, Вайат... Что же с ним происходило такое? Все же было хорошо, они все по-настоящему веселились... Так что же заставило его отделиться от них ото всех и сбежать, похоже, в самые глубины подводной лодки? Был ли виноват кто-то из группы? Очередное ли видение? Да, последнее казалось тебе более вероятным, с учетом всех предыдущих инцидентов, да и хотя бы того, что после любой ссоры с кем-то из членов Крайзау, Вайат просто предпочитал запереться в каюте и завалиться спать. Отчего же сейчас он прятался от всех остальных? Мальчишка... Каких он дел натворил, пока его не было рядом? Чертово чувство тревоги, нарастает, не дает покоя, путает все мысли... Где же ты, Вайат? Где ты?.. Когда ты находишь его на полу подсобки, закрытым в крошечной каюте — ты на миг испытываешь облегчение. В первое мгновение тебе кажется, что он просто спит — занесло по-пьяни, свалился где попало... И только потом ты видишь, что он, похоже, опять бредит, и на имя свое, произнесенное тобой, отзывается совершенно неадекватным "кто?". Ты выдыхаешь, присаживаясь на колени. Смотришь на него, пытаешься объяснить что-то как ребенку. Просишь перестать городить чушь. Просишь вернуться назад, к остальным. А он неожиданно ударяется в воспоминания, словно не о себе, от третьего лица вытаскивая из глубины души то, что никогда не показывал никому — боль далекого прошлого, когда отец отказался от него, когда он подался не в конгресс, а в армию. Въевшееся, как глубокая ржавчина в железо, чувство вины, из-за покончившей с собой матери, которую он когда-то оставил. Он говорит о тех людях, которых ты отродясь не видал, о которых до того момента даже ничего не слышал — а сердце будто режет ножом, от того, что он так страдает сейчас, по тому, что исправить уже невозможно. И помочь бы ему, поддержать, спасти от этого — но одно дело спасти действиями, перестреляв нацистов вокруг, да наложив повязку на раненую часть тела, а другое — найти слова, успокоившие бы боль раненой души. И как бы ты ни пытался, как бы мягко не обещал отвести его к Сету, утешить тем, что он лишь сбит с толку, ты, похоже, все делаешь только хуже. Одно резкое движение — и время останавливается для тебя, а пространство концентрируется вокруг фигуры в зеленом свитере. Ты всегда берег этого мальчишку. Отдал вместо него старого друга в сорок шестом, вытащил из Айзенвальда четырнадцать лет спустя, защищал и спасал от всего, что ему угрожало, но ты упустил самое главное. Пока ты убивал за его будущее, он сам губил себя. И теперь он лежит на полу, в слезах приставив пистолет к своему виску — а ты просто смотришь в его глаза, замерев, и боишься вздохнуть, не готовый его потерять. Только не сейчас... Только не так... Ты не простишь себя, если он спустит курок. Огромных усилий стоит тебе сдерживать дрожь в голосе, когда ты медленно опускаешься рядом. Тянешь руку к нему, осторожно, словно перед тобой фарфоровая кукла, и любое неловкое движение может сбить ее с полки и превратить в груду осколков. Мягко, почти нежно просишь его не делать этого, вновь и вновь зовешь его по имени. А сам кое-как пытаешься дышать, не впадать в панику — а на грани сознания бьется мысль, что сейчас ты готов пойти просто на все. Что угодно ради него. Что угодно, чтобы только опустил руку, не совершил ошибку, не погубил вас обоих одним выстрелом. И когда пистолет оказывается наставлен на тебя, глядя темным дулом прямиком меж твоих глаз, ты невольно выдыхаешь со следующим в первую секунду облегчением — до тех пор, пока поток воспоминаний, не сменяется откровенным бредом, а ствол снова не оказывается повернут в сторону перечерченного шрамом виска. Тянуть ты больше не можешь — Вайат явно перестает различать, где реальность, а где галлюциногенный бред, а словами ты явно делаешь все только лишь хуже. Потому ты решаешь пойти старым проверенным способом — и мысленно уповая на то, что ты выше его и сильнее, ты дожидаешься удобного момента, и перехватываешь чужое запястье, резко отводя его вверх и назад. Парень оказывается неожиданно сильным, держит упрямо, сопротивляясь твоим попыткам вырвать оружие, почти во весь голос выкрикивает бредовые фразы о космосе, вселенной и закате человечества. Ты продолжаешь борьбу с ним, сжав зубы едва ли не до хруста — пальцы намертво вцепились в черную рукоять, кажется, хоть руби — не отпустит, не отдаст, пока кого-то из вас не прикончит! Чертов катарсис, переломный момент наступает тогда, когда ты умудряешься опрокинуть его на спину — гнев сменяется в голосе острой жалостью, а глаза с расширившимися почти во всю радужку глазами, смотрят в твои собственные неотрывно, и с такой болью в искаженной освещением голубизне, что тебе самому охота завыть не хуже издыхающего кампфхунда. Парень не ослабляет хватки, нет — он лишь кладет руку на твое плечо, неосознанно чуть поглаживая его сквозь ткань неплотных рукавов куртки, давится слезами, дрожит, словно крошечный щенок под проливным дождем, а после — вновь заговаривает, в бессознательности выдавая все, что, похоже, таил раньше. Скажи, что ему жаль... Скажи, что он их любил... Скажи, что он его любил! Это становится последней каплей. Когда ты целуешь его резко, прижимая руку с пистолетом к полу, а второй перехватывая его поперек спины — ты готов ждать от Вайата чего угодно. Того, что он все-таки выстрелит — и пуля вонзится в одну из идущих вдоль стен труб. Того, что он начнет вырываться, дергаясь и сдавленно ругаясь. Того, что он укусит тебя в конце-концов, оставив губы кровить длинной тонкой полоской, при виде которой у других обитателей подводной лодки однозначно возникнут вопросы. Но только не того, что он вдруг выпустит пистолет, а сам подастся тебе навстречу, резковато обняв тебя свободной рукой, скользнув пальцами по короткостриженному затылку, и ответит — с таким пылом и рвением, будто ждал этого долгие годы. На мгновение, это даже позволяет ему перехватить инициативу — и пользуясь твоим замешательством, он освобождает руку из твоей хватки — но только для того, чтобы устроить ладонь на твоей спине, мягко поглаживая ее, и совсем не вписываясь в этой своей вопиющей нежности в общий агрессивный оттенок поцелуя. Когда ты отпускаешь его наконец — он будто напоследок чуть скользит по твоим губам, а после вновь откидывается назад, улыбаясь и глядя на тебя тем самым взглядом искреннего счастья. Невольно, и твоих губ касается улыбка — а по непривычному жжению щек, ты вдруг понимаешь, что покраснел сейчас как девчонка на первом свидании. В тот момент, когда он шевелит рукой, ты, впрочем, вспоминаешь про пистолет, и отталкиваешь его в сторону, от греха подальше — но Вайат, как выясняется в следующий момент, тянется не за ним. Пальцы его дрожат, чуть касаясь твоей щеки. Ты смотришь на него с нежностью — а он, кажется, и не знает, что это ему не привиделось, что и подтверждает шепотом, смесью восхищения и искренней радости. — Это сон... Прекрасный... Самый невероятный... Сон... Но момент прерывается — улыбка его гаснет вдруг, сменившись непонятной гримасой, глаза начинают закатываться, а спокойное, тихое дыхание сменяет удушливый кашель. И тебе абсолютно плевать, что в этот момент скажут про вас остальные — ты реагируешь на происходящее лишь коротким, смачным "Fuck!", а после подхватываешь его на руки, рывком поднимаешься с пола, и несешься в лабораторию Сета, игнорируя вставших на пути членов Крайзау, и прижимая его к себе, будто самое ценное сокровище, которое весь мир норовит у тебя отнять. Когда он приходит в себя, обводя в этот раз уже осмысленным взглядом комнату, ты окликаешь его негромко. Старый ученый возится рядом — потому ты не можешь сказать ему все, что однако хотел бы. Речь выходит абстрактной — но ты знаешь, что он догадается. Он поймет. — Вайат. Никогда не забывай, кто ты. Не забывай, кто мы. — Я теперь в порядке, кэп. — откликается он негромко, улыбаясь слегка, и фраза эта точно красная нить протягивается сквозь вашу историю, начиная от сорок шестого, и заканчивая этим днем — Снова в своем теле. А после, скосив глаза, добавляет, с тихой усмешкой: — Ты, кстати, до сих пор ходишь в праздничной шляпе. Ты отвечаешь таким же смешком, стягивая со своей головы нелепый, ставший ненужным кусок цветного картона на синей резинке. Выбрасываешь его под стол, в ведро с разным медицинским мусором — а после вновь становишься куда более серьезным, решив все же аккуратно задеть тему того, что произошло тогда. — Дружище, я... Я так повел себя тогда... Прости... Вайат чуть хмурится, и на мгновение, в голове твоей мелькает мысль, что быть может, он забыл о произошедшем — однако он опровергает твои предположения, реагируя разрушающей всякие подобные подозрения фразой: — Да, я помню... — а после добавляет с легкой улыбкой — Мне это было нужно. Времени, пока Сет возится со своим артефактом, приговаривая при том что-то на иврите тебе хватает, чтобы улыбнуться в ответ, а после перехватить его пальцы, на миг сжать его ладонь в своей. Хотелось бы тебе что-нибудь добавить, может хоть пару ласковых слов — но быть уличенным старым ученым не слишком то хочется. Потому, услыхав шум со стороны стола, ты резко выпрямляешься и отходишь от кровати на несколько шагов. И лишь тогда, отдалившись на какое-то расстояние, ты вдруг замираешь, неожиданно собравшись с силами, и будто бы поняв — сейчас или уже никогда. Когда ты, оборачиваясь, емко умещаешь в два суховатых слова все, что столь долгое время таил и носил в душе, ты не слышишь его отклика вслух. Но умея читать по губам, ты встречаешь еще более короткий, но искренний, состоящий из всего одного слова ответ. — Взаимно. Лабораторию ты покидаешь практически в состоянии эйфории, и с нетипичной для тебя сияющей улыбкой — Бомбата хмыкает, косясь на тебя подозрительным взглядом, а Грэйс отпускает шуточку, уж не присоединился ли ты к Вайату в употреблении всякого-разного. А ты сам просто игнорируешь их, прекрасно понимая, что на деле, тебе эти их подколки совершенно безразличны. ...Всплытие на поверхность служит вынужденной мерой — небольшая поломка, которая, впрочем, обещала стать серьезной проблемой на глубине. Минимум работы, максимум двадцать минут простоя — и все же ты не можешь отказать себе в удовольствии выбраться на палубу, подышать свежим морским воздухом, и насладиться сиянием далеких звезд над головой. Да, ты хоть и солдат, а все же и твоей душе не чуждо чувство прекрасного. Впрочем, долго полюбоваться ими в одиночку не выходит — знакомый голос окликает тебя сзади, а следом на плечи твои ложатся чужие руки. Ты улыбаешься слегка, накрываешь одну из них ладонью — Вайат, увы, не затягивает с нежностью, появляясь, наконец, перед глазами — в руках он комкает какие-то бумаги, а взгляд его то и дело устремляется на железный пол. Наблюдая за тем, как он мнется с виноватым видом, напоминая нашкодившего ребенка, ты невольно вздыхаешь — ну что там опять? Вместо ответа, Вайат разворачивает свои бумаги и ты, сдвинув брови и сжимая зубы, смотришь на него недобро. — Вайат, ты это что, мне предложить хочешь?! Я думал, ты завязал с этой дрянью! У нас же был уговор, и ты... Паренек ничего не отвечает. Красноречивее любых слов выступает щелчок зажигалки, когда он, откинув посеребренную крышку, поджигает уголок листа клубничных "марок". Поджигает — и тут же воздевает руку чуть выше, разжимая пальцы и пустив горящий лист в свободное плавание по ветру, вскоре бесславно и резко закончившееся пшиком соленой воды. Ты наблюдаешь этот путь от начала и до конца, чувствуя, как с души твоей словно бы свалился еще один камень. Нет, никто не исключал, что в тех старых вещах из Берлина не могло быть еще пару листов — однако ты предпочитаешь поверить Вайату, почему-то точно зная — он не соврет. Не тебе. Ты смеешься слегка в ответ на тихий шепот "я правильно все сделал, капитан?", а после заключаешь его в крепкие, теплые любящие объятия, проводишь по волосам, с нежностью ощущая, как он жмется к тебе поближе — и таким же тоном отвечаешь: — Более чем правильно, Уайат. ...Старый еврей меж тем качает головой вдалеке, наблюдая за тем, как целуются эти двое, прижавшись к насквозь промокшим заграждениям, и размышляет о том, что стоило бы намекнуть ребятам на хоть какую-то осторожность — он то, конечно, не скажет, а вот другие!... А тебе сегодня тебе снится на удивление светлый сон. Только в этот раз в нем нет того самого домика. Нет травы и запаха барбекю. Нет детей, игравших где-то в сторонке. Есть лишь тихий треск вертолетных лопастей, спокойный шум моря далеко внизу, да бесконечно глубокие, как небесная гладь в ясный день, голубые глаза сидящего за штурвалом Вайата — обычного пилота, летящего в мирном небе вдоль побережья освобожденного США. Улыбаясь во сне, ты чуть меняешь положение, устраиваясь поудобнее, и притягиваешь парня к себе поближе — тот мурлыкает что-то сквозь сон, и устраивает растрепанную рыжую голову на твоем плече. Ключи от ваших кают покоятся на твоем столе — можно не бояться того, что вас кто-то неожиданно решит побеспокоить. А война все еще не окончена. Но теперь ты точно знаешь, за что ты в ней сражаешься.