О дурацких ссорах и недурацких последствиях

«Я дурак, — вздыхает Курьер. — Какой же я дурак, а». Тяжёлые дни бывают у всех — но кто сказал, что теперь можно огрызаться? Да и причина-то — сущая мелочь: ну подумаешь, Волк опоздал! Да, на полчаса; да, пришлось торчать на улице и мёрзнуть в ожидании, но главное, что он пришёл, а не пропал где-нибудь. В незнакомом городе всякое может случиться; и если однажды его пытались похитить — кто знает, не попытаются ли сделать это ещё раз. «Волк сам виноват, — Курьер передёргивает плечами. — Не извинился даже, что уж про объяснение говорить!» А почему он не извинился и не объяснился, а? Потому что Курьер на него наехал и накричал, не дал и слова вставить, от оправданий отмахнулся. Вот так молодец! Раздосадованно пнув камень, Курьер останавливается и невольно прислушивается. Быть может, Волк идёт следом? Сейчас выглянет из-за угла, виновато похлопает ресницами... И Курьер сразу простит, даже извиняться и оправдываться не нужно! Звёзды с ним, с опозданием, лишь бы Волк нигде не потерялся от злости и обиды, лишь бы не пришлось его разыскивать, бегая по всем улицам в округе... Но из-за угла никто не выглядывает; и кругом так тихо, что слышно, как взволнованно скачет сердце в груди. А потом брякает телефон — заставляя вздрогнуть и судорожно вытащить его из кармана. Сообщение. От Волка. Такое... короткое, одно слово: «Прости». «Солнышко моё...» — вздыхает Курьер; осекается, смущённо скребёт кроссовком землю, хотя никто не видел и уж тем более не слышал, чего стесняться? Написать ему в ответ? Или сразу позвонить? Интересно, он всё ещё обижается? Может, просто замёрз ходить по улицам и хочет в тепло и поесть? Как бы то ни было — можно будет потом это выяснить. А сейчас бы узнать, куда за ним прийти... Курьер набирает Волка, невольно оглядывается по сторонам. Но поблизости никого нет, ничей телефон не звонит. Куда же он ушёл, интересно знать... Волк не берёт трубку. Что за ерунда? Только что написал сообщение, а теперь не отвечает? Или он слишком злится, чтобы говорить вслух? «Ла-адно», — вздыхает Курьер. Кладёт трубку и набирает сообщение: «И ты меня прости, ладно? Я был полный дурак, так по-дурацки сорвался. Давай встретимся и пойдём домой? Хватит мёрзнуть на улице». Отправляет; и ждёт, не сводя глаз с экрана. Уж теперь-то Волк быстро ответит? Или ни в какую не желает вести разговор, ходит там где-то и дуется? Курьер бы тоже дулся — но на сообщения всё же отвечал. Нехорошо молчать и заставлять волноваться. Вряд ли, конечно, оборотень пропадёт в городе, уж по запаху-то выйдет. Но от мысли, что Волк бродит где-то в темноте, всё равно как-то... неуютно. Сообщение никто не читает. Курьер прикусывает губу, вдыхает-выдыхает, ерошит волосы. Может, не слышит? Или проучить решил... Да что с ним такое случилось?! Пнув тот же самый камешек, Курьер набирает Волка. Уж теперь он будет названивать, пока эта зараза не соизволит ответить! Только бы он оказался в полном порядке... Волк молчит, не берёт трубку. Не слышит? Всё ещё дуется? Телефон, устав гудеть, сам сбрасывает звонок, и Курьер тут же набирает ещё раз. Ну уж нет, никуда Волк не денется, не отвяжется от него. Не на того напал! Поискать бы его среди улиц — но так разозлился, что даже не заметил, в какую сторону двинул Волк. Да и кто знает, куда он мог свернуть мимоходом. По всему району, что ли, бродить? И почему нельзя отследить его телефон через какой-нибудь навигатор?.. Звонок снова сбрасывается, Курьер снова упрямо набирает номер и разворачивается в ту сторону, откуда пришёл. Может, если вернуться к кулинарии, то удастся понять, куда ушёл Волк? Хоть какую-то подсказку увидеть, за что-нибудь взглядом зацепиться, узнать, на какую улицу он свернул и где его звать-искать. Или он сам будет там сидеть... Трубку берут — наконец-то! — но отвечает незнакомый мужской голос. Неужели ошибся номером? Но Волк уже давно забит в контактах, да и он же писал «Прости»... — Курьер? — неуверенно спрашивают в трубке. — Д-да... — бормочет Курьер. Трясёт головой, еле вспоминает, кому и зачем звонил: — А что случилось?.. — Сергея увозят в городскую больницу. «Какого Сергея?» — сначала не понимает Курьер. Потом чуть не хлопает по лбу: он же Сергей Волков, они наверняка обнаружили его паспорт и... Волка — в больницу? Что случилось? Напали? Или решил с собой покончить? Нет, нет, нет, не может быть, у него всё хорошо, это какая-то ошибка. — Это какая-то ошибка, — невольно повторяет Курьер; и на другом конце провода явно раздражаются: — Какая ошибка? Сергей Волков, двадцать лет, белые волосы, одет в зелёную куртку и камуфляжные штаны. «Всё так, — потерянно узнаёт Курьер; оглянувшись, прислоняется к стене, потому что ноги совсем не держат. — Это мой Сергей Волков, мой Волк; что же с ним...» — А что с ним? — Приезжайте в больницу, — устало выдыхают в трубку и отключаются. Курьер съезжает по стене и утыкается лбом в колени. Всё из-за него, о звёзды, это он во всём виноват, это он — полный дурак, поссорился с Волком, и вот Волк теперь в больнице... А если он умрёт? Если он так никогда и не узнает, что Курьер на него не сердится, потому что сам дурак и сам виноват? «Нет! — Курьер стискивает кулаки, но, перепугавшись за телефон, тут же разжимает. — Я не позволю! Он не умрёт! Больше никто со мной рядом не умрёт!» Дурацкие ватные ноги не желают подниматься, но Курьер, тряхнув головой (и приложившись затылком о каменную стену), заставляет себя встать и сделать несколько шагов — вот так, уже лучше. Надо бы сориентироваться, как добраться до больницы... У него же есть карты, вот дурак! Городская больница всего одна, идти недалеко, около получаса. А если иногда переходить на бег — и того меньше, минут за двадцать управится, хоть и вымокнет как мышь, хоть и будет цепляться за стены. Не то чтобы от него хоть что-то зависело, не то чтобы он был магом каким-нибудь, способным одним взглядом, одним прикосновением сделать Волка таким же живым и здоровым, как раньше. Но чудится — надо успеть. Обязательно надо успеть, и если успеет — всё будет хорошо. В больнице Курьер замирает на пороге, растерянно вертит головой: куда идти, кого искать? Найдя гардероб, сдаёт туда куртку, чуть не забывает телефон, выхватывает в последний момент; стискивает в пальцах, поглядывает на экран, втайне надеясь, что сейчас позвонят с телефона Волка и всё-всё объяснят. А ещё лучше — встретят и проведут куда надо. Но звонить никто не спешит — и надо выкручиваться самому. — Извините, — Курьер неловко чешет нос, — мне... Там на скорой привезли... — В реанимацию? — поднимает голову охранник, и Курьер торопливо кивает. — Второй этаж, а там уже не заблудитесь. — Спасибо, — бормочет Курьер и идёт — бросается — к лестнице, стараясь не слишком спешить, но всё равно почти взбегая по ступенькам. На втором этаже — длинный-длинный коридор. И... куда теперь? Где искать Волка? Растерянно вертя в руках телефон, Курьер так и стоит на пороге, гадая, в какую дверь ему нужно войти, чтобы никого зазря не побеспокоить, — пока мимо не пробегает... это же медсестра? Или врач? Или санитарка? Да какая разница, эта женщина может что-то знать! — Извините! — Курьер неловко перегораживает дорогу. — Вы не знаете... Сергей Волков, его привезли на скорой... — А вы ему кто? — интересуется женщина. — Друг, — неуверенно признаётся Курьер; и награждает себя почётным статусом распоследнего придурка, потому что женщина качает головой: — Друзей мы не пускаем. Но взгляд у неё... такой мягкий и как будто виноватый. Нет, не виноватый, сочувственный: извини, мол, ничего не поделаешь, таковы правила, и я не могу их нарушить. — А можно... — Курьер с трудом сглатывает, не уверенный, что вообще хоть на что-то имеет право, будучи в статусе всего лишь друга (какая несправедливость!), — можно хотя бы узнать, что с ним? Женщина оглядывает — будто оценивает, можно ли ему сообщить. «Да я вообще единственный его знакомый в этом городе!» — чуть не возмущается Курьер. Но молчит; да и ложь это, ещё есть тётушка Хельга, хоть ей и не звонили, хоть она и не прибежала в больницу, хоть она и не имеет к Волку почти никакого отношения... — Ножевое ранение. В живот. Курьер невольно прижимает руки к животу, чуть не сгибается пополам; и губу приходится закусить, чтобы не дрожала. Ножом, в живот... Бедный Волк, как же он... И ведь пока ещё приехала скорая... Интересно, как она вообще его нашла? Мимо проезжала, что ли, или кто-то из заботливых прохожих вызвал? — А... какие шансы? — Сложно сказать, — пожимает плечами женщина; улыбается уголками губ: — Но, скорее всего, довольно неплохие. В конце концов, оборотни крепче людей. «Да какое там крепче, — мысленно фыркает Курьер, — вы его будто не видели, он же не отъелся толком, все рёбра наружу!..» А как таскал на спине сквозь пространство и время... Может, и правда крепче? И правда выкарабкается? — Где мне можно подождать? — вздыхает Курьер; осекшись, прибавляет: — Если можно, если друзьям не надо сидеть на улице... — Сидите здесь, — женщина кивает на скамейку. Делает пару шагов вдоль по коридору (ох и задержалась из-за него, вот дурак!) и оборачивается: — В конце коридора кулер с водой, а на третьем этаже есть буфет. — Спасибо, — бормочет Курьер. Дожидается, пока она скроется за одной из дверей, и неторопливо прогуливается к кулеру. Ноги еле отрываются от пола, шаркают подошвами кроссовок, а внутри всё в дурацких мурашках и словно бы в узел завязывается — от усталости? Вот голова точно из-за этого тяжелеет, и её бы опустить на мягкое плечо, прикрыть глаза... Но тот, на чьё плечо можно опустить, лежит где-то там, в реанимации, наверняка опутанный капельницами. Или на операционном столе, где ему штопают жуткую рану — или жуткие раны, кто знает, сколько их было. Курьер наливает в одноразовый стакан холодной воды, выпивает жадно, озлобленно. Если бы он знал, кто осмелился напасть на Волка, — голыми руками бы разорвал, зубами вцепился, будто самый дикий зверь! И плевать, что потом в тюрьму, плевать на всё; если Волк умрёт... Стакан падает из рук. Если Волк умрёт — от одной только мысли об этом пробирает озноб. А ещё... Курьер опускается на колени, поднимает стакан — и с хрустом стискивает его в кулаке. Смерть — снова так близко. Снова... не его. Это значит — снова бежать?.. Выбросив стакан в мусорку, Курьер опускается на ближайшую скамейку, ёрзает, вертит в руках телефон. Денег на счету должно хватить на билет куда-нибудь подальше, вещей не так много, запихать в рюкзак — и вперёд, на поезд, в другой город и другую жизнь. А Волк, значит, пускай лежит там и умирает — пока он, единственный знакомый в этом городе, единственный, кто может позаботиться, уносится прочь, сверкая пятками. — А что ещё делать? — сквозь зубы шипит Курьер; бьёт кулаком по скамейке, по собственной ноге, сильнее, до вспышек невыносимой боли. — Что я могу? Он там, а я здесь; и я не маг, я ничего не умею! Осекшись, он прикусывает губу; закрывает глаза, откидывается к стене, скулит — мысленно, не смея даже вдохнуть. Хоть по потолку бегай, пока не полегчает, пока не отпустит эта дурацкая беспомощность. Или уезжай, прямо сейчас открывай с телефона нужный сайт, покупай билет — один, только туда, ни в коем случае не обратно; и пускай охранник и эта женщина думают что угодно, а он перестанет существовать в этом городе и этом мире. «Если бы я курил, — горько усмехается Курьер, не открывая глаз, — я бы сейчас вышел на улицу, пожевал тлеющую сигарету, подышал дымом. Это бы успокоило — может быть, успокоило...» Смерть дышит прямо в висок — но сделать ничего не может, не его же смерть; и он, что самое жуткое, над ней не властен, не может даже отогнать. Бедный-бедный Волк, какой кошмар на него свалился — и всё из-за него, из-за Курьера, из-за дурного настроения и желания сорвать на ком-нибудь злость. А тут — Волк, опоздал на полчаса — а теперь лежит полумёртвый и ни капельки не виноватый... — Я останусь, — выдыхает Курьер. Открывает глаза, щурится на лампы, садится ровнее. — Я ничего не могу сделать, но я останусь, чтобы... Чтобы извиниться перед Волком — не через какое-то сообщение, сухие чёрные буквы, никаких тебе эмоций. Чтобы сказать глаза в глаза: «Я был полнейшим дураком, ты попал в это всё из-за меня, и ты, конечно, не должен меня прощать». Да и когда Волк очнётся — кто-то должен о нём заботиться, принести ему одежду, держать за руку, читать книги, пока он будет выздоравливать. Неужели это всё придётся взвалить на тётушку Хельгу? Других забот у неё нет, кроме как по больницам ходить! А потом, если Волк его прогонит... Тогда и только тогда он купит билет и уедет. — Больше никакого бегства, — шепчет Курьер, и в груди расползается холодок от собственной железной уверенности. — Я останусь — и больше никогда не убегу. Но пока Волк там, за стеной, пока его смерть всё ещё разгуливает по коридорам... Курьер склоняется, сгибается под невыносимым чувством вины, едва не утыкается лбом в колени. Он и только он виноват во всём происходящем — и уже ничего не исправить. Можно только надеяться — на милость высших сил, на умелые руки врачей, на крепкое здоровье оборотня... Надеяться и ждать.