Как можно!

      Анастасия Петровна неторопливо шла лесной тропой мимо слегка припорошенных ночным снежком деревьев и кустов, сверкающих в отсветах ленивого холодного солнца, что начинало уже клониться к западу. Его слабые лучи подсвечивали еловые лапы красновато-золотистыми искрами угасающего дня. С удовольствием вдохнув морозный воздух, бывшая крепостная, в одночасье затем вдруг ставшая урождённой княжной Долгорукой, с загадочным видом оглядевшись, шагала по едва различимой лесной тропе, радуясь всему, что видела вокруг: и путаному заячьему следу, прочертившему белую гладкость небольшой полянки, и послышавшейся издалека дроби дятла, и двум неугомонным подружкам-белочкам, что встретились на могучем остове огромной сосны. Пути белок будто пересеклись на шершавом стволе, пробегая из одного времени года в другое – одна уже сменила наряд, а другая ещё сохранила прежнюю окраску, первая шустро поднималась по стволу вверх, рыжей молнией мелькнув почти под ногами у непонятно зачем бродившего в её вотчине двуногого зверя в странной разноцветной шкурке, а вторая хлопотливо спешила вниз по тому же дереву по своим беличьим делам, почти сливаясь окрасом со щербатой корой векового лесного долгожителя. Улыбнувшись пушистым попутчицам, Анастасия Петровна пошла дальше, вернувшись к своим мечтам и воспоминаниям, каковым предавалась последние два дня.       После того, как тайна её происхождения столь неожиданно была открыта местной ведьмой Сычихой, что являлась родной тётушкой её возлюбленного, барона Владимира Корфа, не стало более преград для их счастливого супружества. Не слишком, впрочем, обрадованный перспективой сомнительного удовольствия от столь близкого родства с Петром Михайловичем Долгоруким, Владимир уступил уговорам невесты, и в тот же день они отправились в избушку Сычихи для нелёгкого разговора. При поддержке будущей баронессы племяннику удалось убедить считавшую себя бывшей дворянкой тётушку принять его прощение и вернуться в уютный особняк, что таил для Надежды Владимировны немало воспоминаний, многие из которых были непереносимо болезненны. Но все тайны и страхи должны были остаться в прошлом – в этом ведьма-аристократка была согласна со счастливыми «детками», что не скрывали ласки и нежности, бросая друг на друга поминутные взгляды. Так избушка Сычихи опустела, а новоявленная княжна получила возможность не уезжать из родного дома, каковым считала поместье Корфов, во избежание сплетен, что непременно расползлись бы по всему уезду, ежели бы Анастасия Петровна Долгорукая продолжала жить под одной крышей с молодым бароном, пусть уже и наречённым женихом, без достойной компаньонки. Родная тётушка жениха для местного общества вполне сошла за таковую.       Миновало время. Два дня назад Владимир вдруг сделался грустен, наскоро просматривая после обеда полученную почту, дабы удостовериться, что среди посланий нет ничего срочного. Раскрыв очередной конверт, барон проглядел быстрым взглядом его содержимое, затем пересел на диван подле возлюбленной.       - Что-то случилось, Владимир? Ты так переменился в лице. Дурные вести?       - Нет, любимая. Всего лишь краткая записка от управляющего городским особняком да полное романтических бредней послание товарища по корпусу.       - И которое из этих писем столь тебя расстроило? – Анна с ласковой улыбкой поправила упавшую на лоб темную чёлку, когда любимый склонился с поцелуем к тонким пальчикам своей белокурой феи.       - Оба понемногу, душа моя. Управляющий просит приехать, чтобы уладить неотложные дела. Но это совершено недолго, Анечка, не более двух дней. А вот бывший мой соученик расстроил меня более.       - Чем же, Владимир?       - Видишь ли… Он влюбился.       - Но разве это плохо? Ты… ты жалеешь, что признался мне в любви однажды?       Глядя на мгновенно лишившиеся всех красок черты любимой, в её расширившиеся, потемневшие словно от предчувствия беды глаза, по-прежнему сжимая похолодевшие пальчики, барон порывисто обнял своё перепуганное сокровище.       - Нет, нет, что ты говоришь! Глупенькая моя, глупенькая… Ты – самое важное, что есть в моей жизни. Просто… Читая только что, с каким упоением мой приятель описывает свое жениховство, милые прогулки, чудесные свидания, томление сердца в ожидании возлюбленной, которой он назначил rendez-vous в Летнем саду… Я только теперь осознал, что мы с тобою были лишены всего этого, Анечка. Мы всегда жили под одной крышей, у нас не было возможности назначать друг другу тайные встречи, свидания под покровом зимних сумерек, романтических прогулок от дома невесты к местам публичных променадов… Нет, с этим решительно нужно что-то делать! – провозгласил барон, поднимаясь.       - И что же Вы намерены делать, Владимир Иванович? – с улыбкой спросила Анна, ловя ласковый взгляд занятой рукоделием за столиком у окна Надежды Владимировны.       - Как что? Пригласить Вас на свидание, разумеется! Не соблаговолите ли Вы, моя дорогая, оказать мне честь и удостоить приватной встречи… скажем, как только я вернусь из Петербурга?       Сдерживая смешки, юная и пожилая дамы переглянулись.       - Разумеется, Вы можете посоветоваться с тётушкой, стоит ли доверять свою репутацию столь ветреному субъекту, как Ваш покорный слуга. – Владимир отвесил поочерёдно обеим по шутовскому полупоклону. – Остаётся лишь надеяться, что Ваша наставница не будет слишком строга к безумно влюблённому в Вас несчастному и проявит снисхождение, описывая мои недостатки и пугая Вас ужасными последствиями такого неосмотрительного шага, как возможность остаться со мною наедине и вручить Ваше доброе имя в моё безраздельное распоряжение, полагаясь на одно лишь моё уважение к Вашей добродетели, – на протяжение всей своей проникновенной речи барон стойко пытался сдерживать соблазнительную улыбку, каковая возникала на его лице всякий раз, как он видел то особенное сияние, что озаряло взор его синеглазого ангела. Ведь этот блеск означал, что его чувства, его томление, его нескромные взгляды и мало скрываемые ожидания вновь вызвали отклик у его обожаемой девочки…       - За сим позвольте откланяться. По возвращении из Петербурга я пришлю к Вам Григория с запиской о времени и месте нашего первого свидания, дорогая… Остаюсь в надежде на Вашу благосклонность и нашу скорую встречу.       Поцеловав Анне руку, барон подошел за благословением к тётушке. Перекрестив и запечатлев на челе любимого чада родственный поцелуй, Надежда Владимировна украдкой подмигнула племяннику и погрозила сухоньким пальчиком. Владимир обнял тётку, доверительно шепнув: «Nadinе, я так её люблю!», и быстрым шагом покинул гостиную.       Всё это было два дня назад. Нынче же к обеду на пороге усадьбы явился Григорий с посланием: «Аннуш… тьфу ты, Анастасии Петровне от барина!» Хандрившая второй день подряд без Владимира Анна накинулась на письмо, словно блуждавший в пустыне путник на живительную влагу оазиса.       - Итак, Annie, наш великий оригинал назначил rendez-vous?       - Да, Надежда Владимировна, как и обещал, – кивнула сияющая Анна.       - И Вы пойдёте, разумеется? Рискнув своим добрым именем?       - Ну конечно! В конце концов, барон Корф поставил всё на кон, сделав предложение безродной крепостной, ещё вчера – своей бесправной собственности, почти вещи… разве не стоит то чего угодно, чего бы он ни просил у меня?       - Решать Вам, дорогая, – тепло улыбнулась тётушка.       - Всё давно решено, Вы же понимаете, – кивнула Анна.       Едва дождавшись условленного часа, она выскользнула из особняка чёрным ходом, оглядываясь так, будто её мог увидать обожаемый дядюшка, павший от руки жестокой соседки, княгини Долгорукой, что ныне приходилась ей будто бы мачехой… Сколь странно переплетается всё в этой жизни, вздохнула Анна, поплотнее кутаясь в меховую накидку. Не увидит теперь обожаемый опекун ни её счастливых глаз, ни полного любви взгляда своего сына, каким дарит её младший барон при каждом столкновении в коридоре, на лестнице, в гостиной до прихода тётушки… Вновь задохнувшись от жарких воспоминаний, бывшая воспитанница, бывшая крепостная, бывшая забава стареющего барона, чуть не ставшая по его прихоти забавой всего Петербурга на подмостках Императорского театра, быстро поблагодарила покойного благодетеля за всё, что есть и ещё будет в её жизни… уже так скоро будет!       Вот и конечная точка недолгой лесной прогулки. Из трубы осиротевшей избушки местной ведьмы клубился уютный дымок, под навесом у небольшого, по-хозяйски заботливо укрытого от снега стожка привязан Бес. Умный конь тихонько заржал, почуяв приближение знакомого человека. Анна потрепала шелковистую гриву, огладила гордо изогнутую шею чистокровного породистого животного:       - Прости, Бесушка, нет у меня тебе угощения. После, может быть, позволит твой хозяин побаловать чем-нибудь, перед обратной дорогой.       Едва подойдя к массивной двери, сколоченной из почерневших досок, гостья услышала скрип шагов в сенцах – откликнувшись на призывный сигнал верного вороного друга, барон уже спешил отворить своей любимой:       - Входи скорее, счастье моё! Замерзла?       - Совсем чуть-чуть, – радостно улыбаясь, ответила Анна.       Опалив озябшие губы первым поцелуем прямо в темноте хладных сенок, Владимир тут же потянул в тепло хорошо протопленной избушки свою любимую, едва успевшую отдышаться после горячего свидетельства любви и тоски по своей ненаглядной её неистового барона.       - Как можно! – запоздало упрекнула гостья слишком вольно показавшего себя возлюбленного.       - Идём, идём, сейчас согреешься, дорогая моя.       Здесь всё ещё остро пахло травами и снадобьями покинувшей жильё хозяйки. С удовольствием окунувшись в уют наскоро обжитого заново домика, Анна огляделась. Жарко горящая печь, расставленные повсюду свечи, красиво накрытый стол. Её окутало подозрительно знакомыми ароматами. «Так вот отчего Варечка сегодня ни на шаг не подпускала к своей кухне! Заговорщица!» Кроме вполне ожидаемых в лесной избушке холодных «походных» закусок, покрытый праздничной скатертью, очевидно посланной заботливой Варварой вместе с остальными приборами из поместья, стол являл взору гостьи пирожки со всевозможными начинками, ватрушки, беляши и целиком запеченного гуся. На отдельном блюде красовался любимый Анин рыбник. Бутылка крымского ожидала своего часа рядом с двумя бокалами из парадного сервиза Корфов.       - Володя, ты будто на целую неделю здесь остаться собрался… – с лёгким недоумением оглядела Анна «пир на весь мир».       - Я тут совершенно ни при чём, Анечка! - развёл он с улыбкой руками. – Я просил Варвару всего лишь приготовить что-нибудь из твоих любимых блюд и совершено не ожидал, что Григорий привезёт сюда половину её запасов!       Счастливо рассмеявшись, гостья скинула на руки барона пальто и накидку, прошла к печи, приложила озябшие ладони к тёплым изразцам.       - Голодна? Или вначале горячего чаю? Самовар уже кипел.       - Спасибо, Володя, пока ничего не хочу.       - Тогда немного вина?       - Пожалуй… только мне совсем чуть-чуть. Ты же знаешь…       - Конечно, любимая, – ласково улыбнулся он, наливая в один бокал едва на донышко, в другой щедро, едва не в оплыв. – Возьми, пара глотков согреет тебя изнутри.       Хрустальный звон поплыл по скромной избе, бывшей много лет пристанищем заточившей саму себя свояченице старого барона, родной тётке нынешнего, что обрекла себя на долгую схиму вдали от равных себе по рождению, помогая знаниями и умениями безотказно всем, не различая ни имён, ни чинов. Нынче же скромное жилище «без вины виноватой» местной ведьмы преобразилось стараниями Владимира и Григория в уютное гнёздышко для влюблённых. Отпив вина, Анна заботливо взглянула в лицо любимого:       - Тебя что-то гнетёт, Володенька?       - Ничего, кроме того, что я был вынужден оставить тебя на целых два дня, счастье моё. Я соскучился.       - Я тоже… – скромно потупив очи, Анна очаровательно зарделась.       Оставив бокал, барон обнял любимую, согревая в объятиях, передавая своё тепло, свою любовь, осторожно касаясь прохладных щёк губами, безмолвно рассказывая о своём всепоглощающем чувстве, о своей тоске по обожаемой девочке, о своих надеждах на взаимность, на долгую, счастливую жизнь. На то, что они вот так вместе, в понимании и гармонии пройдут по жизни рука об руку до самого конца, сколько бы ни отпустил Господь им совместного житья.       - Анечка, какая же ты красивая… – шептали любящие губы, глаза излучали беспредельную нежность, обволакивали, манили, обещали райское блаженство…       - Что ты делаешь, Владимир…       Голова кружилась от счастья, от близости любимого, от его ласковых слов, она даже не понимала, что же он ей сейчас говорит, в чем клянётся, что обещает, за что просит прощения… Анна ощущала лишь его горячие пальцы, внезапно осмелевшие губы с терпким привкусом выпитого вина, что чертили на её пылающей коже свои таинственные знаки, оставляли тайные, несмываемые ничем руны заклятия принадлежности только этому мужчине, подчинения желаниям лишь его рук, губ, голоса, его силе, власти и нежности…       - Как можно…       Будто лишь только этого вздоха, почти стона не хватало мужчине, чтобы решиться на отчаянный шаг. Как долго, как давно он уже тоскует по своей обожаемой, ненаглядной, единственной и неповторимой женщине, вдали от которой, кажется, даже дышать полной грудью сил нет… Барон подхватил на руки невесомое, хрупкое тело своей богини, которая только теперь обнаружила, что платье почти расстёгнуто, дышать легче и тяжелее одновременно, словно его глаза, его взгляд хищника, гипнотизирующего пойманную жертву, делают воздух в избушке тягуче-горячим, плотным, непригодным для дыхания… А дышать можно уже только им, его вдохами, отдаваемыми ей в поцелуях, его губами, стальным пленом его глаз, обжигающими до болезненных отметин на полупрозрачной, нереально, непереносимо чувствительной коже пальцами, что вливают в неё жизнь и отнимают тут же, ласкают и угрожают своей властью всему вокруг неё, кроме Него… Единственного. Палача и Спасителя. Кары и Награды. Её Мужчины.       - Любимый мой…       Равнодушно заметила краем глаза, что Владимир укладывает её на покинутое колдуньей скромное отшельничье ложе, застеленное любимым пледом Ивана Ивановича из его комнаты. «Всё предусмотрел…» Без удивления, без испуга…       Лишь тихий сдавленный всхлип нарушил волшебство уединения любящих мужчины и женщины. Между «люблю тебя» и «люблю тебя»…       Обняв со спины, окутав своим теплом и любовью изящную фигурку, Владимир уткнулся лицом в светлые локоны, вдыхая медовый аромат волос своей женщины. Одна рука нежно играла пальчиком с сапфировым колечком, другая ласково поглаживала плотную округлость выпирающего животика, с обычной радостью и с сердцем, замирающим от восторга, к которому никак не мог привыкнуть, ощущая толчки своего первенца в материнской утробе. Украдкой целуя точёное плечико, шёпотом спросил:       - Как Вы находите наше первое свидание, госпожа баронесса?       - Как можно было так! Вы несносны, господин барон.       Но в тот же миг ощутив спиною закаменевшего от охватившего его ужаса любимого, поспешила успокоить:       - Превосходно! Володенька, мне сейчас так хорошо… я бы никуда отсюда не уезжала. Только ты и я…       - Любой каприз моей баронессы к Вашим услугам. – Вновь лёгкий, как касание крыла бабочки поцелуй осторожных губ любящего мужчины в изгиб лебединой шейки. – С голода мы здесь не умрём как минимум несколько дней, спасибо Варваре, ружьё и порох со мной, можно и на охоту сходить. Воды в сенях две полных кадушки, ключ рядом.       - Тётушка нас потеряет…       - Не потеряет. Она ведь ведьма. Она всё и всегда о нас знает.       - Зачем ты наговариваешь на нашу замечательную Nadinе? Никакая она не ведьма.       - Хватит о ней. Пусть она и была хозяйкой нашего уединённого пристанища, но нынче ей здесь нечего делать. Только ты и я.       - Только ты и я… – словно эхо, вторила любимому Анна, сливаясь с ним в долгом, бесконечном поцелуе, слаще которого не было ещё за полгода их супружества. Конец.