А если бы

— А если бы это был Брофловски? Бесцветные лужи, пронзаемые нескончаемыми иглами дождя, шлёпают в дырявых кедах. Пальцы мокрые настолько, что выскальзывают через дырки между подошвой и синей тканью. Можно даже увидеть длинный неаккуратный ноготь на большом пальце правой ноги, если обратить особое внимание. Этот ливень не прекращается третий день, и есть все подозрения, что бог прогневался вторично, потому что поводов-то предостаточно. Из этих двоих в бога никто не верит, хотя первый иногда делает вид — на всякий случай, а второй частенько шутит, что видел его. — Это не твоё собачье дело, Кенни, — Картман недовольно шмыгает красным носом и наконец-то надевает капюшон толстовки, когда волосы на его голове начинают напоминать слипшиеся макароны окончательно. Толстовка, впрочем, не лучшая одежда для такой погоды. Картман не знает, почему не надел куртку, а Кенни не знает, почему жизнь не может хотя бы иногда не срать ему на лицо так демонстративно. Впрочем, то, что проезжающая машина задевает его открывшейся дверью так, что ребро очевидно ломается, не удивляет никого из них. Картман саркастично чихает и мерзко ухмыляется. — Ёбаный жирный ублюдок, — Кенни садится на корточки, разрываемый изнутри адской, невыносимой болью, к которой пора уже привыкнуть, но, сука… Картман засовывает руки в огромный карман на кофте и достаёт бургер в шелестящей белой бумажке, аромат от которого заполняет ноздри Кенни за считанные секунды. — Полегче с выражениями, Маккормик. Ты же хочешь, ну, не знаю, облизать соус с этой упаковки после того, как я съем этот вкуснейший деликатес? Кенни корчится на мокром асфальте, пытаясь найти более удобную позу, и с каждым движением ему становится всё больнее. Он упрямо сжимает губы, потому что чёртов Картман не будет жрать свою блядскую еду под его стоны. Острые красные вспышки ослепяют сознание, и Кенни кажется, что он горит изнутри, горит каждой своей клеткой. Кенни пытается подставлять лицо дождю, но холодная вода не облегчает страдания, она только жёстко хлещет по бледным щекам. Со всем этим, пожалуй, нужно смириться, но Кенни всё ещё не может. — Почему… чёрт тебя дери, Картман… Почему ты? Картман меланхолично и рассерженно одновременно приподнимает брови и медленно присаживается на корточки. Его идеально белые кожаные кроссовки не пропускают воду, а тёплые носки хорошо согревают пальцы. Картман откусывает от своего бургера снова и облизывает нижнюю блестящую от соуса губу: — Знаешь, в чём твоя проблема, чувак, м-м-м? Кенни не знает, и его проблема именно в этом. Вся его жизнь — это непрекращающаяся трагикомедия абсурда, это караван ярких мгновений и редких мимолётных надежд, которые даже не оставляют след. Кенни действительно предполагает, что тот, кто знает, может быть в курсе и причины этого самого. Это так наивно, но Кенни, на самом деле, мечтатель. И всегда был им. — Ты ищешь, типа, справедливости, — Картман деловито пожимает плечами и ещё раз откусывает от стремительно уменьшающегося бургера, — думаешь, что у всего должен быть смысл и прочая поебота. А вот не-а. Ничё подобного, чувак, смирись. Картман нахально улыбается и протягивает руку к Кенни. Запах свежей булочки вкупе с ароматом жареной говяжьей котлеты и соуса заставляет пустой желудок Кенни жалобно и громко заурчать. Последний раз он ел прошлым вечером, почти сутки назад. К постоянному голоду, как ни странно, Кенни привык очень быстро. Физическая боль, напротив, с каждым разом становится всё невыносимее, и, чёрт подери, лучше бы было наоборот. В конце концов всегда можно сожрать крысу на задворках, а вот увернуться от очередной балки, срывающейся со строительных лесов, не удалось ни разу. — Картман, — Кенни доверчиво вытягивается на запах, слюна копится за впалыми серыми щеками и готова затопить рот. Всегда можно пойти ва-банк, — то, что знаешь только ты, не отменяет того, что знаю только я. Настал черёд улыбаться Маккормику, что он и делает, наблюдая, как гримаса бессильной ярости наползает на широкое наглое лицо. Остаток бургера выпадает из пухлой руки, когда Картман хватает Кенни за груди и с силой роняет в лужу, вздымая брызги и загоняя сломанное ребро в ещё более неправильное положение. — Я сказал, Маккормик: тебя не касается. Так что завали ебальник, если не хочешь собирать его по всему Колорадо. Кенни смотрит в эти прохладные злые глаза, и ему становится в разы холоднее. Вода в ботинках — ничто в сравнении с ненавидящим и пустым взглядом Картмана. Разумеется, Картман так смотрит на всех, даже на тех, кого, вроде бы, считает друзьями, но Кенни больше не кажется, что у них обоих есть то, что сближает их. Кенни вообще больше ничего не кажется, особенно ему не кажется, что Картман хоть как-то может помочь. Раньше была такая вероятность. Не просто же так знает именно он. — Да, ты прав, — хрипит Кенни, теряя сознание с тысячный раз от сотрясающей его нервные пути оглушающей боли и заваливаясь на распухший бок в холодную грязную лужу, — ты… прав, Картман… ничто не имеет смысл… Картман уходит, нахохлившись от дождя и втянув голову в плечи, а Кенни наблюдает это закатывающимися глазами, и ему по-прежнему хочется язвительно ухмыльнуться вслед: — А если бы постоянно умирал не я, а Брофловски?!