Под маской

      Ненависть поглощала его, захлестывала собой, затапливала грудную клетку, лишая возможности сделать полноценный вдох. И что бы он не делал в отчаянных попытках сорвать стальные клещи с горла - те лишь сильнее сдавливались.       Он брыкался всеми оставшимися силами уставшего сознания. Он хрипел и кашлял, пытался отплевываться, но все равно захлебывался ею. Захлебывался собственной яростью, бессилием и никчёмностью. Но это нормально. К этому он уже привык. Это ничто в сопоставлении с тем, как возрастают его муки рядом с ней.        При одном упоминании об этой сучке его агония усиливается во сто крат. Стоит только вспомнить синие патлы или рогатую маску, лишь краем сознания скользнуть по очертаниям образа осточертелого Номера Три.       Что уж говорить о её присутствии. О её практически постоянном присутствии. Что уж говорить о его поражении. Об очередном поражении.       Ни один клинок не жалит так, как этот равнодушный взгляд, ни одно оскорбление не унижает так, как эта мнимая забота. Эта женщина убивала его. Нет, не в бою, и отнюдь не мечом. Она убивала его самим своим существованием. Медленно, мучительно, отвратительно. Её жизнь забирала его жизнь.Она отравляла каждую секунду его пребывания в этом мире, поглощала его, отрывала огромные куски его уже давно истерзанной души и выкидывала их в грязь. Её сила подчеркивала его бессилие. Её спокойствие - его вспыльчивость. Её уверенность - его самонадеянность. Её человечность - его звериную сущность.       Его сводила с ума непреодолимая пропасть между ними. Её неоспоримое лидерство и недосягаемость. Сколько бы он не сражался, скольких бы он ни убил, каким бы, ему казалось, сильным он не становился... Всё равно она впереди, всё равно он видит её спину и кожей чувствует осуждения. Опять она называет его чудовищем и монстром. Опять она дает ему понять, что он не достоин жизни и оставляет ему эту жизнь. Она плюется своей снисходительностью и жалостью, словно кислотой, которая выжигает его внутренности и дурманит остатки разума. Каждый раз, когда она любезно разрешает ему выжить, она делает его существование все более болезненным и изнурительным. Каждый раз она уничтожает часть его, заполняя пустоту собой.       Он уже не мыслит сам, он уже не помнит своих настоящих желаний. Единственное, что заставляет его балансировать на лезвии бытия - это она. Превзойденная им, униженная, раздавленная она. Долгими часами бесконечной ночи он слышит хруст её ломающихся костей. Закрывая глаза ему мерещится её покалеченное тело. Его ноздри наполняет пьянящий запах свежей теплой крови, струящийся из её груди и рта. А между пальцев скользят мягкие локоны волос, за которые он будет таскать её по пустыне. И тогда она будет задыхаться, она будет давиться собственной кровью и беспомощностью. Тогда её невозмутимое лицо искривиться в гримасе боли, а глаза закричат от ужаса, что она испытает пред ним. Тогда он будет смотреть сверху и насмехаться, а она будет валяться у его ног, дрожа от рыданий. Её ровная кожа покроется порезами, оставленными его оружием, и противно посинеет от многочисленных пинков и ударов. Её высокий голос станет хриплым и будет надрываться от неустанной мольбы о помиловании. Он будет вкушать свой триумф, а она - умирать. Умирать страдая, бесконечно долго и безнадежно больно, так как умирает сейчас он от её безразличности.