печаль моя светла

Александр Христофорович никогда не любил ждать. Даже пятиминутная очередь в магазине приводила его в бешенство, что уж там говорить о более глобальных вещах наподобие результатов медосмотра или зарплаты. Но в этот раз все было несколько по-другому. Бинх не мог точно сказать, чего именно он ждет, поскольку ситуация для него была совершенно непривычная: в его практике случаев ошибочного обвинения было раз-два и обчелся. Да и подозреваемые были весьма маргинального вида, что не вызывало желания извиняться. А с Николаем Васильевичем накладочка вышла. Следователь сомневался в том, что порывистая и хрупкая натура писателя сможет снести такую обиду. Оставлять все как есть, ясное дело, было нельзя. Еще сильнее ожидания Александр не любил недосказанность и незаконченные дела. Если бы он умер на своем рабочем месте, то обязательно бы вернулся злобным докучливым призраком и продолжил выносить мозг своим подчиненным за непродуктивность и снижение статистики раскрываемости. Так что он был настроен решительно и даже подготовил подобие речи. Оставалось самое сложное: встретиться с незаслуженно оскорбленным Гоголем. Проблема была в том, что, когда Николай Васильевич не хотел быть обнаруженным, отыскать его было невозможно. Надежда была на его вдохновение, которое частенько приводило его в старый полузаброшенный парк. Бинх торопливо шагал по мокрому после недавнего дождя асфальту и умолял вселенную, чтобы все получилось так, как он предполагал. В богов старых и новых он не верил, и в якобы всеединого тоже, а вот в полет намерения − очень даже. И в присутствии крайне религиозного и суеверного Гоголя он чувствовал себя несколько неловко. И вот следователь замер на мгновение перед старыми покосившимися воротами с облупившейся черной краской. Помедлил пару секунд и зашел под сень кленов, расцветившихся желтыми, алыми и коричневыми оттенками. Воздух был будто стеклянный, того и гляди серое небо пойдет трещинами и обвалится острыми осколками на голову. Тишину нарушал только шелест падающих листьев и ветра в кронах. Николай Васильевич обнаружился сидящим на скамейке. Зажмурившись, он комкал в руках клочок бумаги и кусал губы. Услышав чужие шаги, он резко открыл глаза, и Бинх остановился в паре метров от него. − В этот раз в штатском и без наручников? Поразительно, − усмехнулся Гоголь. — Ну садитесь, чего встали как столб. Александр Христофорович поморщился, но послушался. Заранее придуманные слова вылетели из головы, и минут десять он просто молчал, не в силах открыть рот. Потом все же сказал: − Пожалуй, мне следовало прийти к вам раньше. − Неужели? Я-то уж думал, что забыли про меня, − писатель скрестил руки на груди. — Жестокий серийный маньяк внимательно вас слушает. Язвить научился, зараза, подумал Бинх. − Я был несправедлив по отношению к вам, − выдавил из себя он. — За что прошу простить. Николай приподнял бровь, явно не удовлетворенный сказанным. Александр скрипнул зубами от раздражения. − В ваши мистические способности я все равно не поверю, так и знайте. Я не доверчивая старушка или дворник, чтобы легко запудрить мне мозги байками про призраков. − Вы так горды и оттого слепы, − Николай Васильевич бросил ненужный черновик в урну. — Думаю, нужно вам кое-что показать, − он весьма лукаво улыбнулся, и Александру Христофоровичу стало не по себе. − Надеюсь, это законно, − проворчал он, сойдя с дорожки вслед за писателем. − Не сомневайтесь, − Гоголь протянул ему руку. — Позволите пригласить вас на вальс? От такой внезапной просьбы следователь закашлялся. − Вы смеетесь? − Отнюдь. Так будет понятнее, − Николай серьезно посмотрел на него. − Сразу говорю, что танцам не обучен, − буркнул Бинх, приблизившись. − Ничего страшного. Я поведу, − писатель показал, как нужно стоять и куда класть руку. — В моей гимназии были уроки хореографии, так что разбираюсь. − И как вам это в голову взбрело, − Александр фыркнул. − Хотелось снова увидеть ваше удивленное лицо, − честно ответил его партнер. — Итак, начнем. Он медленно и плавно начал движение, снова закрыв глаза и впав в странное забытье. С ним это часто случалось, как успел заметить Александр Христофорович. Свойство ли творческой души или же нарушения в психике, он не знал. В такие моменты Гоголь был одновременно беззащитным перед всем миром и невероятно опасным. От него пахло какой-то древней неописуемой жутью, которая зародилась на заре веков и почему-то сохранилась в этом тщедушном и впечатлительном человеке. Танец стал чересчур стремительным и быстрым, Бинх уже не разбирал, где его ноги, а где Николая Васильевича, и только покорно следовал за ним в этой осенней разноцветной круговерти, напоминающей пионерский костер из далекого детства. Внезапно краски взорвались фейерверком и резко потемнели. Деревья сгорбились и сверкали смоляной чернотой коры, охряные листья судорожно трепыхались, антрацитовое небо с фиолетовыми проблесками словно стекало по веткам на шевелящуюся и шуршащую сотнями маленьких лапок землю. − Видите? Это мой мир, − оскалился побледневший Гоголь, и с его глазниц сочилась густая тьма. — Мне сложно отсюда выбираться, потому что мрак слишком крепко держится за мою душу. Однако он дает некоторые преимущества, как вы помните. Пораженный Александр молчал, осматриваясь с затаенным ужасом. Его рациональная картина мира трещала по швам и разрушалась все сильнее с каждым мигом. − Взгляните, − писатель кивнул на синюю нить, тянувшуюся от груди следователя к огромному облаку. — Это ваша тоска пьет силы. Как правило, это кончается смертью жертвы. − Я не хочу умирать, − хрипло прошептал Бинх, холодея и чувствуя, как подкашиваются ноги. − Тогда пойдемте. Я попробую помочь, − вдруг вернулся теплый сентябрь и парк. Николай Васильевич крепко держал за плечо Александра Христофоровича и, убедившись, что тот не собирается падать, отпрянул и дерганой походкой направился к выходу. Гоголь в пару прыжков преодолел путь до своего второго этажа. Только сейчас следователь заметил высеченные на косяке руны и надписи на латыни. − Просто теперь вы посвященный, − ответил на невысказанный вопрос хозяин, снимая пальто. — Иначе нельзя было. Глядя на Гоголя, сосредоточенно заваривающего чай, Бинх размышлял о том, простили ли его или же это всего лишь акт вежливости. Хотя, вроде бы, после того, что произошло в парке, всякие сомнения должны были отпасть. Чтобы отвлечься, он принялся изучать окружающую обстановку. Маленькая, тесная квартирка, заваленная книгами и стопками бумаги, которые можно было обнаружить абсолютно везде; несколько привядших цветов на подоконнике и одинокая полупустая бутылка вина рядом; плакат с какими-то разъяренными шведами на стене и несколько кружек на письменном столе. − Не прибрался, извините, − без малейшей нотки вины в голосе сказал Николай, вручив гостю чашку. − Вы все еще пишете? Похвально, − Александр отпил глоток. − Есть про что. И про кого, − многозначительно произнес писатель, садясь рядом на скрипящий продавленный диван. — Я на вас зла не держу. Можете быть спокойны. Александра Христофоровича аж дрожь пробрала от его холодного тона. О, сколько было времени потрачено, чтобы подобраться ближе к этой диковинной и болезненной птице, и вот он снова в тысячах миль от мистического существа в смертном теле человека. − У вас руки трясутся, − спокойно заметил Гоголь, склонив голову набок. И правда птица, подумал Бинх, отставляя в сторону чашку. Вздрогнул, когда ладонь Николая накрыла его и сжала пальцы. − Вы чересчур осторожный охотник. Или лучше говорить ты? — Николай Васильевич снова улыбается, и что-то волчье есть в этой улыбке. — Саша. От того, как это произнесено, Бинху хочется умереть прямо на этом самом месте, не вставая с дивана и не покидая квартиры одинокого писателя, а лучше сказать, логова зверя. Но что-то молния не спешит поразить его, да и пол пока не разверзся. Дикая Охота продолжается. Серые глаза напротив пылают голодным лихорадочным огнем, и Александр Христофорович чувствует себя кроликом, замершим перед несколько месяцев не евшим удавом. Впрочем, быстро берет себя в руки и нападает первым. Притянуть к себе за измятый воротник рубашки, мимолетно провести ладонью по спутанным, но шелковистым волосам, огладить большим пальцем острую скулу и поцеловать в сухие, в запекшейся крови губы. Все, оказывается, так легко и просто. Ледяная рука, сжимающая сердце, ослабляет хватку, когда Гоголь жмется к недоврагу-недодругу всем телом, вздрагивая словно от сквозняка, стаскивает с него колючий свитер, подаренный кем-то из сотрудников. Александр целует Николая в бледную, напряженную шею и чувствует губами пульс. Перед глазами вспыхивают пугающие, безумных цветов картины. Наверное, я снова вижу его глазами, лениво проносится мысль. Ничего странного, всего лишь более крепкая связь, чем предполагалось. Ребра и тазобедренные кости торчат так сильно, что невольно задумываешься о том, как давно чудаковатый творец принимал пищу и спал. Также приходит в голову сравнение с ангелами, эфемерными существами, лишь отдаленно похожими на людей. Имею ли я право прикасаться к нему? Возражений нет, значит, можно двигаться дальше, − прервать неконтролируемый поток образов и слов Бинху сложно, но он упорно отмахивается от них, как от надоедливых мух, сжимает худые бедра, оставляя краснеющие следы и слушая, как вздыхает Гоголь. Тот захлебывается воздухом, когда в него проникают ловкие и ничуть не тонкие пальцы. Тихо стонет в ответ на прикосновения в нужных местах. Вряд ли когда он бывает громким, − ехидная усмешка кривит губы Александра Христофоровича, и он входит сразу до упора, заставив Николая Васильевича вцепиться зубами в подушку. Сначала двигается нарочито медленно, доведя до белого каления и вызвав возмущенный скулеж, а затем наращивает темп, ни в чем себе не отказывая и не жалея податливое и послушное тело под собой. − Быстрее, − шипит писатель, уже основательно взмокший, как, собственно, и следователь, и тот выполняет просьбу. Позже Гоголь сидит, стыдливо прикрывшись рубашкой, Бинх курит, опустив ноги на холодный по-зимнему пол и знает, что тех тварей тоски больше нет и не будет, и печаль его светла, пока рядом есть этот озябший и растрепанный мальчишка-колдун.