Мечта исчезнувшей звезды

      Тодороки сидит на земле, опершись руками о собственные ноги. Пустым взглядом он смотрит на каменную плиту, на выгравированное на похоронном памятнике: «Изуку Мидория». На глаза вновь неконтролируемо наверчиваются слезы. Последний месяц Шото не может больше контролировать собственные слезы. Он пробовал принимать таблетки, антидепрессанты, но и те не могут больше избавить его от бесконечного кома в горле, покусанных губ и, казалось уже, вечной бессонницы.       Он не может остановиться. Слезинки одна за другой катятся по щекам, шее и ключицам, беспорядочно падая на землю, а всхлипы утопают в молчании тишины вокруг. Тодороки содрогается вновь и вновь, а перед глазами проносится то, о чем больно вспоминать: кудрявые волосы с чудесным зеленоватым отливом, искренняя улыбка, лицо, так по-детски усеянное веснушками, постоянно бледная кожа и искра нескончаемой радости в глазах. Изуку непрерывно вдохновлял Шото на новые рисунки, всего лишь своей мягкой и лучезарной улыбкой он дарил настроение Тодороки на весь оставшийся день. Теперь ничего этого не будет. Никогда.       Вскоре Шото не выдержит, повалится на холодную землю и будет долго дышать ртом, жадно хватая насыщенный ночной прохладой воздух. Деку больше никогда не вернется к нему. Больше никогда в жизни его не коснутся холодные пальцы рук, вызывающие прежде уже привычный жар страсти и благоговения. Он не ощутит на себе заботливый взгляд темных, таких глубоких и задумчивых глаз Мидории, не коснется шеи Изуку, чувствуя, как самый дорогой человек к этом мире так же приобнимет его за узкие плечи. Воспоминания об этом хватило, чтобы Тодороки провел рукой по шее. Никогда.       Кладбище отдавало могильным холодом и вечной тоской. Шото пришел сюда еще вечером, когда начинало темнеть, и сам того не заметив, остался здесь. Но ему не было некомфортно, нет. Он здесь, рядом с Изуку Мидорией. Над ним расстелило свои просторы звездное небо. Тодороки взглянул вверх и слезы вновь хлынули из глаз. Очередные рыдания, слезы не успевали восстановиться и порой Тодороки просто беззвучно кричал и всхлипывал, под сердцем что-то все сильнее давило. Страданиям не было конца. Тот, ради кого он жил, для кого творил и кто создавал ему смысл его существования – сейчас безмолвно покоится под землей.       «Тодороки, ты посмотришь сегодня со мной на звезды?».       «Конечно».       «А ты нарисуешь меня?», — Изуку нежно улыбнулся, в его глазах блистала надежда.       «Не глупи, я не умею рисовать людей, дурачок».       «А ты попробуй, ну пожалуйста!».       «Я не хочу изуродовать на листе бумаги твое лицо», — каждый раз Шото повторял одну и ту же фразу, с горькой усмешкой. Он умел рисовать людей. Но боялся. Боялся испортить Мидорию, опасался покуситься на неземную красоту любимого человека.       Тодороки съежился на земле. Теперь он совсем один. С ним остались только воспоминания и стопка стихов, который Изуку писал по вечерам, каждый из которых посвятил Тодороки. Зря. Невольно Шото вновь накрыла волна воспоминаний, которые все крутились одной пластинкой каждый вечер, каждую ночь, все утро и целый день.       Их первое свидание. Такое неловкое и по-детски девственное. Легкие случайные прикосновения, переплетенные пальцы и прогулка ночью под звездным небом. Изуку все болтал о том, что обязательно напишет об этом стих. И он написал. Банальщина, но тогда Шото прижал к себе немного измятый листок с рифмованными строками, строками о том, как Мидория влюбился.       Они гуляли, встречались вновь и вновь, теперь не только по выходным, а и в будние дни. Тогда Тодороки захлестывало счастьем, он дрожал от волнения перед каждой встречей. А теперь дрожит от непреодолимой боли. Ее нельзя заглушить таблетками или простыми утешительными словами.       Страсть ничуть не угасала, а лишь приобретала свои особенности. Вновь звезды, темные ночи, переплетенные пальцы, обжигающее шею дыхание, легкие поцелуи, отметины на ключицах и шее, которые оба сперва изо всех сил старались скрыть за небольшим слоем тонального крема, но потом… Потом стыд пропал, равноценно, как и рамки, сдерживающие отношения. Смотря на звезды, Деку восхищался. Он искренне верил, что каждая из них – что-то неопределенно особое. Пока Тодороки доставал краски, чтобы нарисовать для Изуку небо, тот в свою очередь болтал что-то о звездах, созвездиях, их расположении в космосе и том, как прекрасен этот мир. И вправду. Они закрывались от чужих глаз в комнате, а та наполнялась страстью, теплом, блаженными вздохами и каким-то приятным чувством. Любовью. Со сбитым дыханием Шото гладил Изуку по талии, пот каплями стекал по вискам. Казалось, даже после такого у всякого пропадет любое желание для последующей страсти, но не у них. Он зарывался пальцами в зеленоватые густые волосы. В такие моменты он ощущал, как слаб Деку и то, что обязан защищать его. Мидория касался горячими губами шеи Шото, оставляя пылающие алые отметины, а Тодороки сильно, чуть ли не до крови, закусывал губу. Он был счастлив. Был.       Пока губы Деку не стали холодными, а взгляд пустым и безжизненным. В тот день Тодороки шел домой. Он зашел в цветочный магазин и купил ровно одиннадцать роз. Розы, были чудесными цветами, Изуку часто говорил о них, как о своих самых любимых цветах.       «Какого цвета не была бы роза, она всегда останется королевой цветов», — однажды сказал Мидория и звонко рассмеялся, когда Тодороки спросил, откуда его возлюбленный знает такие красивые фразы.       «Мне нравятся философские книжки», — смеясь, отвечал Деку, принимая в подарок очередной букет из душистых алых роз. Ему не надоедало изо дня в день ставить в вазу новые букеты, любоваться их цветением и наконец бережно складывать их в пакет, чтобы вынести безжизненные стебельки к мусорному баку. Тогда, Тодороки позвонили с неизвестного номера, а голос, донесшийся с той стороны телефонной линии заставил Шото выронить цветы и безжизненно опуститься на колени прямо посреди улицы. В то мгновение в его глазах погас огонек счастья. Зрачки стали пустыми, будто у куклы. Через какое-то время ему помогли встать и он, подняв букет и пересиливая тяжесть в ногах, помчался в указанную голосом из телефонной трубки больницу. По прибытию, Шото остановили у палаты.       «К нему еще нельзя. Сейчас он сражается за свою жизнь, пожалуйста, проявите терпение и подождите в зале ожидания. Я лично позову Вас как только узнаю новости», — заверил врач, после минутного спора, и отвел Тодороки к его месту возле входа в какой-то кабинет. Над дверью огненно-красным цветом мигая, горела табличка: «Ведется операция. Вход запрещен». Шото до сих пор не мог до конца осознать, что это происходило наяву и именно с тем, кого он обожал и бесконечно любил больше собственной жизни. Его руки нервно тряслись, во рту давно пересохло, а чувства мешались внутри него. Он чувствовал, что-то пойдет не так.       Остальные два с половиной часа ожидания Шото провел как во сне. Сидя в пустом коридоре, он смотрел в собственный телефон. Просто на экран блокировки. Когда тот погасал, Тодороки вновь нажимал указательным пальцем на кнопку включения устройства. На заставке был Изуку Мидория, сладко уснувший прямо за рабочим столом. Тогда он всю ночь провел над большой и кропотливой работой, чего стоило только уставшее лицо Деку, а под утро бодрое, улыбчивое и вновь полное сил. Наконец дверь распахнулась и оттуда вышел тот самый врач, заверивший Шото оставаться здесь.       «Он смог. И мы смогли. Пока что он жив и скоро придет в себя. Я предлагаю Вам пройти и взять халат, чтобы подождать до его пробуждения прямо в палате». В тот момент Тодороки будто отключили от системного блока. Он лишь кивал и сжимая в руках телефон, делал все, что предлагал ему мужчина.       «То…Тодороки?», — хриплый и обессиленный голос вывел из раздумий Шото.       «Все в порядке? Как ты себя чувствуешь? Что-то болит?».       «Я, кажется, попал в аварию и…», — больше Изуку не смог выдавить из себя ни слова. Его зеленые волосы потеряли цветность и оказались спутанными. Лицо было исцарапано, полно ссадин, синяков и кровоподтёков. Нижняя губа опухла.       «Молчи. Я знаю», — Шото нежно провел дрожащими от волнения пальцами по руке Деку и усеянной бинтами. «Прошу, просто отдохни. Ты жив, а это главное». Как же Тодороки ошибался. Он приходил к Изуку изо дня в день, но врач лишь качал головой на все вопросы о поправке пациента. На третий день Шото пришел без роз. И без подарка. Он не успел, просто потому, что боялся. Боялся оставлять Мидорию одного, страшился осознать, что с его возлюбленным может что-то случиться в его секундное отсутствие.       «Как ты себя чувствуешь?».       «Врачи прописали мне много таблеток. Это не важно, послушай. Эй, эй, не плачь, пожалуйста. Анализы еще не пришли, но я уверен, что иду на поправку», — заверял нежный бархатный голос.       «Я не купил тебе цветы, извини».       «Не грусти из-за таких пустяков. Слезы тебе не к лицу, я могу купить тебе те цветы, какие ты захочешь, как только меня выпишут, хорошо?».       «Но я хотел подарить их тебе».       «Тогда чего ты ждешь? Найди самые чудесные цветы и тащи их сюда», — Изуку нежно коснулся руки Тодороки. Она была горячей, в то время как пальцы Деку – привычно прохладные. «Не беспокойся за меня», — Изуку выдавливает из себя самую обнадеживающую улыбку, которая была в его силах.       «Я мигом!»       «Подожди», — его остановил умоляющий голос Деку, — «Как только меня выпишут, мы посмотрим на звезды? Я купил телескоп, но все никак не находил время, чтобы сказать тебе об этом». Молчание.       «Конечно, скоро будет прохладно по ночам, но ради такого стоит замерзнуть».       Тодороки вновь заплакал. Его руки потянулись к пострадавшему, противно пикающие приборы давили на уши в унисон оглушительно стучавшему сердцу. Он коснулся искалеченного лица Изуку, совсем без отвращения, влюбленно и с небывалой нежностью зарылся пальцами в потускневшие, но все такие же зеленые волосы любимого.       Шото нашел в ближайшем магазине белые розы. Такие были редкостью у них в городе, — «Изуку они бы понравились». Он, осторожно удерживая большой букет в руках, и с трудом поддерживая улыбку на лице, поднимался на этаж. Все суетились, бегали по палатам, а в уже привычную ему палату, где лежал Мидория, заходили люди.       Тодороки поспешил распахнуть дверь как только за ней скрылся последний человек. Вновь букет полетел на холодный больничный пол. Белоснежные лепестки разлетелись по палате, будто тысячи звезд на ночном небе, а на букет наступил неосторожный мужчина, выносивший из помещения какой-то причудливый аппарат. Койки здесь уже не было. Равноценно, как и Деку.       «Где он?!», — срывающимся от разрывающей его боли голосом вскричал Тодороки, ведомый отчаянием.       «Что? А Вы ему кто?», — медсестра недоверчиво покосилась на него, отмечая что-то в бланке.       «Я будущий жених», — честно, без никаких сомнений ответил Шото, поджимая губы. Повисла тишина. Мужчины прекратили работу и уставились на студента.       «Он умер», — из-за спины раздался хриплый голос врача, который еще в день аварии, ровно тремя днями ранее, пообещал, что все пойдет к лучшему.       «Что? Как? Это что, розыгрыш?»       Шото не верил. Просто не мог. Он сжимал кулаки с неистовой силой, на пол закапала кровь, стекающая с крепко сжатых кулаков. Тодороки ранил себя ногтями и, будто не замечая этого, все так же мотал головой. «Он ведь десять минут назад говорил со мной, заверял, что все будет хорошо и то, что идет на поправку. Почему он третий день был без результатов анализов?», — вскричал Тодороки. Ему нужно было остудить пыл.       «Как без анализов? Он узнал их как только Вы ушли на ночь. И попросил не говорить Вам диагноз. Он был заранее осведомлен о своей смерти».       «Почему ты так спокойно говоришь о его смерти, мудак!?». Тодороки хотел сказать еще многое, жаждал избить до полусмерти врача, который до последнего не рассказывал об участи Изуку Мидории, однако лишь заплакал.       «Прошу, дайте мне его увидеть».       Тодороки очнулся. Он все еще на кладбище, а щеки еще не высохли от слез. Он тянет руку к надгробной плите, обнимает ее, сквозь наворачивающие на глаза слезы, смотрит на фотографию Мидории. На снимке он улыбался, как всегда нежно и так тепло. Шото истошно закричал. Больше не в состоянии сдерживаться, он снова плачет навзрыд, водит ладонями по гладкому «камню», чувствует пальцами выгравированные слова, дату рождения и дату смерти. Чувствует где-то рядом колючие розы и заливается слезами все пуще. Почему именно с ним? Почему именно с самым дорогим человеком в его жизни это должно было случиться?       После смерти Изуку, Тодороки заперся собственной комнате. Он неделями не выходил из дома, почти ничего не ел и не пил. Он лежал на теперь пустой и холодной кровати, в той самой спальне, где они, вместе с Деку, проводили вечера, а порой и целые ночи вместе, в страстных объятиях или просто за каким-нибудь разговором, с чашками чая на полу. Теперь тут стояла темень, былой счастливой атмосферы и дух простыл, а двухместная кровать была в полном расположении Тодороки, что его ничуть не радовало.       За глухим стуком сердца, за непрерывным плачем, он старался не слышать, как в дверь робко стучится Каминари, уговаривая Шото выйти из комнаты и просто поговорить.       Как Бакугоу подолгу сидит по ту сторону двери, прильнув к ней спиной и пытается начать разговор, а потом Киришима, сидящий вместе с ним, старается открыть дверь, тщетно.       Он отказывался слышать, как захлебываясь слезами и царапая дверь, Урарака просит его не причинять себе боль и сказать ей хотя бы слово. Но даже она потеряла надежду. Ведь Тодороки просто не желал слышать то, что все хотели сказать ему. То, о чем так долго мечтал Изуку Мидория. О рисунке, на котором будет изображен он. Наконец Шото принял это. В конце концов вспомнил, что не смог бы изуродовать лицо любимого. Ничто не сделает его хуже, ни пара штрихов карандашом в блокноте, ни десятки царапин и синяков. Деку красив и навсегда останется таким для Тодороки. Хотя бы для него. Из сумки он спешно, дрожащими от нервов руками, достанет альбом и карандаш. Из полутьмы на него с могильной плиты смотрели яркие, блестящие счастьем глаза. Найдя в себе силы и впервые подавив желание обессиленно опуститься на землю и надолго припасть к холодному граниту, Тодороки взял в руки карандаш.       Лучше поздно, чем никогда.       Он кусает губу, аккуратными штрихами выводя очертания лица, курносого носа, наводя прекрасные глаза и не забывая про веснушки, расставил точки по лицу. Он спешно вывел карандашом волосы и тонкую шею, которую прежде одарял легкими поцелуями.       Однако, стержень карандаша ломается испортив рисунок нелепой линией. По щекам вновь катятся холодные слезы, спешно закапав на рисунок. Теперь губа кровит и, смешиваясь со слезами, кровь так же оказывается на листке.       Все повторяется вновь и вновь.       Луна ярко светит, даря земле свои холодные лучи, звезды пылающими огоньками-блестками сверкают в небе, а Шото плачет, смяв злосчастный листок.       С надгробья на него, улыбаясь, нежно смотрит Деку, а Тодороки все бьется, как птица в клетке, в этом, теперь уже, бренном для него мире.