Однажды, и я буду счастлива

      Грязные низкие тучи медленно волочились по небу, странными кусками наплывая друг на друга. Снежные хлопья летели с неба. Они кружились в воздухе и с тихим шуршанием падали на землю. Серое небо осыпалось мириадами белых, холодных, заледенелых слез, сплетенных в чудный узор, застилая стылую землю, прикрывая грязь окружающего мира белым одеялом, скрывая следы людей и ужаса этого существования.       «Они накроют и меня».       Да, для нее это было бы неплохо. По весне ее подмерзший сине-зеленый труп обнаружит собачник. Костик, опер из ближайшей ментовки, с грустью откроет дело об убийстве, а через месяц закроет из-за распоряжений Совета. Тоненькая папка с ее лучшей фотосессией будет похоронена в огромной куче висяков, также как она под землей. Найдут нового Хранителя, который будет разгребать кучу накопившегося дерьма. А от нее останется лишь запись в архиве и посмертная кликуха «подснежник», как и у всех найденных трупов после схода первого снега.       Белые хлопья падали на лицо: безэмоциональное и такое же холодное. Теплая кровь быстро остывала, впитываясь в снег. День был в самом разгаре, но вокруг не было ни души, будто город вымер. Черные ветви, будто в назидание, тыкали острыми ветками в небо, намекая, что туда ей самая дорога. И хотелось бы думать, что все именно так, что это конец. Она уже не думала и не чувствовала ничего. Совсем. Лежа под окнами многоэтажки, она нашла себя — мертвую не только внутри, но и снаружи. Остаточные воспоминания лениво ворочались в голове, напоминая о том, как она здесь оказалась, чтобы были поводы еще больше себя загонять, уже по ту сторону. О, там будут рады, злорадно ухмыляясь и потирая сухие ладони. Ведь она упала. В который раз. Это падение с двадцатого этажа было одновременно и вечностью, и мгновением, оставив после себя секундную вспышку, рассыпавшуюся осколками жизнь и больше ничего. Ни боли, ни сожалений, ни надежды — абсолют пустоты. Просто теперь ее тело, сломанной куклой в луже крови, лежало на промерзлой земле. Белый снег стал ее посмертным ложем и саваном, лысые ветки прекрасно заменили венки, а неслышимый шум города аккомпанементом проводит ее в беспросветную тьму. Звенящая тишина, шуршание снежинок и спокойствие. Она давно не чувствовала этого, но так мечтала.       Однако планы на быструю кончину пришлось отложить. В сознание прорвался чей-то голос: низкий, но игривый баритон, такой знакомый, но далекий. Она бы узнала его из сотен тысяч. Черный силуэт и светлое размытое пятно, в котором с трудом опознавалось лицо. Снег засыпал остекленевшие глаза, но теплые пальцы настойчиво убирали подмерзшую корку с охладевшей кожи. Он много говорил, требовательно звал, но различить, что именно, было невозможно — уши заложило, а мозг уже практически умер. Его попытки найти хоть какие-то признаки жизни, растормошить задубевшее тело странно отзывались, посылая неприятные волны. На лицо упало несколько капель, горячих, будто расплавленный металл. Хотелось попросить, чтобы ее не трогали, оставили в покое долеживать положенное время до приезда полиции и труповозки, но настойчивый силуэт не отпускал. Он будто издевался, заставляя цепляться за жизнь, которая порядком утомила. Удивительно, зачем это ему, если до этого всем было плевать.       Грудь опалило нестерпимым жаром. Шквал звуков резко обрушился на травмированное тело. Сознание прояснилось внезапно: голоса прохожих, шум дороги, крики ворон смешались в адскую какофонию звуков. Ее разрывало от перегрузки, хотелось закричать, вывернуться от изнеможения, но с синих губ сорвался лишь выдох. Чужой голос звучал набатом, врываясь в мозг и вытесняя все лишнее. Теперь она слышала только его, и это было странно.       Глаза наконец закрылись.