Молчать

Остался последний цвет — зеленый, и тогда рисунок на белом листе бумаги станет приближенным к идеальному. Приближенным — потому что Ваня убежден: ни одно из его творений, каким бы хорошим оно ни было, не сравнится с оригиналом. А точнее, с моделью, что сейчас сосредоточенно пишет что-то в своей тетради, сидя за компьютерным столом. Даня идеальный. Нет, правда, он образец для подражания: тихий, скромный, отличник, с выпирающими лопатками и ключицами, аристократической бледностью и строгим хватит уже курить, в комнате дышать невозможно. Ваня и вправду слишком много курит, но уже не для того, чтобы понтануться перед друзьями, а потому что только так может успокоить мелкую дрожь пальцев, стоит Дане слегка развернуть голову вбок, демонстрируя идеальный по всем художественным канонам профиль. Нет, так жить просто невозможно, мысленно возмущается Ваня, и цветы внутри него разрастаются сильнее, подтверждая его теорию. Кашель становится постоянным; цветы с каплями крови на белых лепестках хладнокровно смываются в унитаз — Ваня никогда не любил лилии. Родители смотрят обеспокенно уже который день, но Ваня лишь отмахивается: все в порядке, просто простудился, с кем не бывает. Даня молчит, прекрасно зная, что Ваня врет; смотрит на него тем самым курить меньше надо взглядом, но Ваня на это ноль внимания, только достает очередную пачку и отправляется на балкон: вранье родителям порождает тряску рук, более сильную, чем обычно. Даня выходит следом, становится рядом и смотрит, как Ваня пытается щелкнуть зажигалкой непослушными пальцами. У него получается далеко не с первого раза, однако он все же смог это сделать и по праву может собой гордиться. Затяжка получается хорошей, прям от души, и Ваня даже начинает думать, что жизнь не так уж и дерьмова. Вот только цветам в его легких не нравится сигаретный дым, поэтому расплата наступает незамедлительно: дикие приступы кашля до звезд в глазах и Ванино пожалуйста, только не сейчас. А Даня пугается, Даня срывается с места и поддерживает своего нерадивого братца, которого качает из стороны в сторону. Он продолжает кашлять так, что ему не хватает воздуха. Оставалось только гадать, почему на весь этот шум до сих пор не сбежались родители. Наконец, цветы решают, что с него хватит на сегодня и разжимают тиски; Ваня дышит с трудом, но дышит, и это самое важное на данный момент. Не считая, конечно, того факта, что рука Дани аккуратно обнимает его за спину, поддерживая, даря ощущение защиты. Он уводит Ваню обратно в их комнату и помогает ему лечь на кровать. Ваня закрывает глаза, но все равно чувствует вопросительный взгляд Дани. Он явно понимает, что от сигарет не кашляют так, словно легкие вот-вот вылетят наружу, и хочет знать, что происходит. Ваня молчит, прекрасно понимая, что не может просто взять и вывалить на Данечку правду, груз которой погребет этого солнечного мальчика под собой. Ваня устал. Он чувствует слабость и дикое желание выдрать свое сердце и легкие из груди вместе с этими дурацкими лилиями. А еще он хочет никогда не встречать Даню, не жить с ним в одной комнате, не соперничать за девушку, не одалживать ему футболки и никогда, абсолютно никогда не впускать его в свое сердце. *** Ханахаки — болезнь, которую многие считают вымыслом. И именно от этого вымысла умирает сейчас Ваня. Он ненавидит лилии. Ненавидит красный цвет. Ненавидит Даню, который с того самого дня ходит за ним с видом курицы-наседки, опекающей своих цыплят. Ване хочется огрызаться. Хочется вопить о том, насколько это дерьмо несправедливо по отношению к нему: можно подумать, он блять горел желанием влюбляться в это воплощение идеальности. Можно подумать, он хотел сходить с ума от каждого взгляда, каждого случайного прикосновения и рисовать-рисовать-все время рисовать его, чтобы затем сжечь рисунки в камине как неопровержимые доказательства его скорой и мучительной смерти. В этом есть какая-то ирония: в детстве, когда мама Полина выращивала цветы в саду, Ваня любил срывать особенно красивые и безжалостно их топтать. Но детство кончилось, Ваня вырос и теперь топчут уже его. *** Возвращения домой поздней ночью уже давно стали для Вани нормой. Он заходил в дом, шёл в ванную для гостей, которая находилась в необитаемом на данный момент крыле. Там он мог спокойно кашлять хоть до самого утра, не боясь, что его потревожат. В последнее время Ваня чуть ли не каждый час выбрасывал розовые от его крови лилии. Он почти перестал спать, ел недостаточно, чтобы его организм смог нормально функционировать, но достаточно, чтобы усвоить еду сразу, не боясь, что цветы в груди возмутятся и заставят Ваню проклясть тот день, когда он узнал, что такое еда. Спасали сигареты, которые Ваня скуривал чуть ли не пачками. Порой он думал, что такими темпами двинет кони не от любви, а от рака. Хотя какая к черту разница? Ване всего шестнадцать, а он ни разу не встречал рассвет. То есть, конечно, встречал, но с друзьями и как правило поддатый. А вот чтобы проснуться от того, что тебе в лицо светит тёплый луч солнца — такого не было никогда. Ваня включил свет и замер, чувствуя, как силы, поддерживающие его все эти безумные дни, утекают вникуда, а ноги начинают подкашиваться. Ваня вновь начинает проклинать чувство юмора вселенной и ненавидеть свою жизнь. А все из-за этих зелёных глаз. Которые смотрят на него с гневом. Которые он рисовал и сжигал бесчисленное множество раз. — Что ты здесь делаешь? — спрашивает Даня, сидя на бортике роскошной ванны. Ваня так глубоко ушел в себя, что не сразу его заметил, а когда заметил, испытал настоящий шок. Впрочем, быстро взял себя в руки: уж что что, а делать хорошую мину при плохой игре Ваня умел. — А ты? — Жду тебя. Не сразу, но Ваня понимает, что это не бред и не галлюцинация: Даня в самом деле сказал это. — Зачем? — Нам нужно поговорить. Интуиция буквально вопила о том, что произойдет что-то плохое. — Данек, уже поздно. Иди спать, тебе в школу завтра, — попробовал было отвязаться от названного брата Ваня, но Даня и ухом не повел. Он встал с бортика и в три шага преодолел расстояние между ним и Ваней. — Нет, я не уйду, пока ты не объяснишь мне, что это такое Только сейчас Ваня обратил внимание на то, что в его правой руке что-то было. Когда Даня разжал ладонь, Ване показалось, что он оказался в худшем из своих кошмаров. — Ничего не хочешь мне сказать? — спросил Даня, и Ваня понял, что его буквально распирает от гнева. «Только то, что ты идиот, который додумался взять неизвестно откуда взявшийся цветок в чьей-то крови без перчаток». Хорошо хоть слух о том, что ханахаки можно заразиться через прикосновение к цветку, оказался ложным. Ваня вряд ли смог бы перенести мысль о том, что он затянул эту гарроту на шее любимого человека. — Нет. — Черт возьми, Ваня! Это же ненормально, что я нахожу в твоих вещах мятую лилию со следами крови! Конечно, ненормально. Ты вообще не должен был рыться в Ваниных вещах и уж тем более находить там цветы. Ваня чертыхается: он прекрасно помнил, как приступ застал его утром, когда он собирался в школу. Тогда некогда было смывать цветок в унитаз, поэтому, услышав за дверью голос Дани, Ваня запихнул его на первую попавшуюся полку в шкафу. — Что ты вообще забыл в моих вещах? Ему показалось или Даня действительно смутился при этом вопросе? — Я… Я… не мог найти свою футболку, подумал, она может быть у тебя. Не смотря на тотальный пиздец, в котором он очутился, Ваня не смог не усмехнуться и не закатить глаза: — Конечно, Данек, я же только и делаю, что таскаю твои вещи. — Да причем тут это, Вань? — вскипел парень, сжимая кулаки, и Ваня не мог не отметить, до чего же он восхитителен, когда злится. — Сейчас речь не обо мне, а о тебе! Расскажи, что происходит. — Зачем тебе? — Может, я придумаю, как тебе помочь. На этот раз Ваня смеялся так долго, что почувствовал, как цветы в легких недовольно зашевелились. — В чем дело? — нахмурился Даня. «Ты такой смешной, мелкий. Ты думаешь, мне еще можно помочь». — Ничего, просто анекдот смешной вспомнил, — отшучивается, как от ребёнка. И это, видимо, окончательно подрывает терпение Дани, потому как Ваня не успевает и глазом моргнуть, как оказывается схвачен за грудки и прижат к двери, которая сразу бесшумно закрывалась, стоило кому-нибудь войти в комнату. — Эй, мелкий, ты что творишь? — возмутился Ваня, но Даня и глазом не моргнул: — Значит так, дорогой мой названный братец. Ты сейчас внятно и подробно рассказываешь мне, что за херня с тобой происходит или я прямо сейчас иду и бужу наших родителей, всех четверых, и рассказываю им, как ты пол ночи шатаешься хрен знает где, а вторые полночи кашляешь так, что я всерьез опасаюсь, как бы ты не выблевал свои легкие! Ваня слушал Даню вполуха. Его близость оглушила парня, а ощущение Даниных рук на груди, прямо там, где бьётся опутанное лилиями сердце, напрочь лишило его способности связно мыслить. «Я ненавижу тебя» — думает Ваня устало. И тут же видит полное боли и непонимания зелёное море. — Почему? — тихо, на выдохе. «Я сказал это вслух?» — понимает Ваня, но не чувствует ни ужаса, ни смущения. Он смертельно устал. — Неважно. Даня все ещё не отпускает Ваню, и его руки — единственное, что позволяет Ване держаться в сознании, которое стало уплывать. Поэтому, когда тот отошёл от Вани, тем самым лишив его этой опоры, Ваня почувствовал, что падает. — Чёрт возьми, Ваня. Ты же только что сказал, что ненавидишь меня. И я хочу знать причину. — Зачем тебе это? Не медля ни секунды, Даня отвечает: — Потому что ты мой брат. Зеленые глаза горят мрачным огнем, словно Даня сам не рад, что говорит такое. «Брат. Именно. Только брат». — В этом и проблема, — вырывается помимо воли, и Ваня молится всем богам, которых знает, чтобы Даня не услышал. Но боги глухи к его молитвам. Как обычно. Ваня ощущает горечь на кончике языка. Она отдает металлическим привкусом. — Поверь, Данек, ты не хочешь знать, — отвечает прежде, чем Даня успевает спросить. Ваня из последних сил пытается не тащить в это дерьмо Даню, но тот с упорством осла лезет в него снова. — Не решай за меня, — злится. Его злость выглядит так по-детски, что Ваня не выдерживает и снова смеется. Вот только цветам совсем не смешно. Они вылетают из его грудной клетки вместе с кашлем. Как всегда, ужасно-прекрасные, в брызгах крови. Приступ заканчивается также внезапно, как и начинается. Ваня обнаруживает себя сидящим на полу: видимо, из-за сильного кашля ноги подкосились и он сполз по двери, возле которой стоял, облокотившись. Поднимаясь, Ваня не смотрит в сторону Дани. Он на автомате сжимает цветок, почти точь-в-точь как у его названного братца, в кулаке и идет к унитазу. Привычным жестом смывает цветок и стоит, замерев, спиной ощущая чужой взгляд. Повернуться сейчас и посмотреть на Даню равносильно подъему на Эверест без снаряжения. Так они и стоят: Ваня сжимает кулаки и ненавидит себя за то, что делает с этим солнечным мальчиком, который не виноват в том, что его названный братец настолько неудачник. Молчание затягивается. Ваня старается дышать через раз, чувствуя, как лёгкие горят огнём. Хочется курить, но в присутствии Дани он не может себе этого позволить. Внезапно Ваню хватают за плечо и рывком поворачивают на сто восемьдесят градусов. — Блять, Ваня, что это, чёрт тебя дери, было?! — орёт Даня не своим голосом прямо ему в лицо. Ваня вздрагивает от неожиданности и тонет в зеленых глазах. Чувствует, как те поглощают его, подавляют разум и волю. Ваня клянется, что никогда в жизни бы не рассказал бы Дане правду, однако рот послушно выдает: — Ханахаки. — Что? — Даня не понимает, а Ваня не знает, как объяснить. Повторяет: — Ханахаки. — Но… это невозможно. Это же вымышленная болезнь из восточной культуры. По легенде человек заболевает ею только когда безответно влюбляется. Его сердце и легкие опутываются… — зрачки Дани расширяются, когда он понимает все прежде, чем произносит последнее слово, — …цветами. Ваня очнулся и резко вывернулся из ослабевшей хватки брата. Однако не отошел, а лишь привычно сыронизировал: — Можешь сделать это в моей эпитафией: сдох от болезни, которую считают вымыслом. — Но… — Ты спросил — я ответил, братец. А теперь я иду спать и очень надеюсь, что ты сдержишь слово и не расскажешь ничего родителям. Спокойной ночи, — главное, уйти сейчас, пока не рассказал все до конца. Иначе пути назад не будет. Но у судьбы, видимо, свои планы на этот счёт. — Стой, — сипит Даня, вновь хватая Ваню за руку. «Да оставь ты меня в покое». — Что? — Почему ты молчал все это время? Почему никому не рассказал? — обида едва заметно исказила тональность его голоса. — А зачем говорить? — пожал я плечами, — Мне никто не поможет. А жалости мне вашей не надо, понял, мелкий? Так что давай, собирай свои умные мозги в кучу и шуруй спать. Скоро рассвет… «…выхода нет». Даня уходил медленно, словно сомневаясь. Но Ваня чувствовал, как вместе с ним ушло волнение, оставив лишь покой. Ваня вернулся к ним в комнату, когда Даня уже крепко спал. В полумраке приближающегося рассвета он казался сделанным из золота. «Все же рассвет такой красивый», — восхитился Ваня, глядя на Даню. Он аккуратно укрыл его одеялом, поборов в себе желание поцеловать этот тихо сопящий нос. Затем лег на свою кровать и с наслаждением закрыл глаза, думая о том, сможет ли он открыть их завтра…