Скорбь

      Гоголь шатался. Память о прошлой ночи еще свежела в памяти, впиваясь ледяным жалом в мозг. «Этого не может быть», - повторял он себе, словно зацикленный.

***

      - Нет, милый, - кровь, стекая меж пальцев, капала на землю, - пожалуйста, нет! Достоевский закрыл глаза.

***

      Николай стоял молча, опираясь плечом о стену. По щекам ручьями струились слезы. «Ну, почему! – Все крутилось и крутилось у него в голове, - Нет, нет, НЕТ! Этого не может быть! Этого не должно быть!»       Шатаясь, Николай подошел к койке. Хоть в морге и было до жути холодно, но в душе юноши сейчас горело адское пламя. Склонившись, он тут же упал на колени. Не в силах смотреть на того, кто лежал сейчас перед ним, он уронил голову на койку так резко, что от удара по металлической перекладине теперь останется синяк. Но ему было плевать! Его теперь не волновала ни кровь, проступившая на месте ушиба, ни слезы, беспрерывно текущие из глаз, ни собственная жизнь, которая, казалось, без Фёдора не стоит больше ничерта.       Он дернулся вперед и прижал голову покойного к своей груди. Рыдая, уткнувшись окровавленным лбом в койку, Гоголь не замечал ничего вокруг. Стараясь прижаться ближе, Николай залез на койку, полностью обнимая тело.       Воспоминания вновь накрыли юношу с головой, и он, едва сдерживая крик, позволил разрывающим сердце рыданиям взять верх.

***

      - Все будет в порядке, - Достоевский попытался улыбнуться.       - Федь...       - Не бойся.       Фёдор погладил юношу по щеке, вытер скатившуюся слезу. Гоголь изо всех сил старался зажать рану. Бледная кровь обильно стекала по животу, когда-то белоснежные одежды окрасились в грязно-бордовый.       - Держись, только держись! - Шептал Николай, сквозь слезы.       - Я... Я выдержу, милый...       Фёдор прикрыл глаза. Голова болела просто адски, эту боль перекрывало лишь невыносимое жжение в груди. Нож, окроплённый кровью Достоевского, лежал рядом. Вынув его из раны, Николай выкинул в сторону это проклятое оружие, принесшее смерть его любимому.       - Коля... - голос Фёдора дрогнул. В первый и последний раз в жизни.       - Да, милый?       Николай прижался щекой к его лицу, чтобы тот говорил на ухо, но ни на секунду не позволил себе отпустить рану.       - Прости, - Фёдор касался холодными губами кожи Николая, оставляя кровавые полосы, - я не выдержал.       - Нет! Что ты! Ты выживешь! Милый, ты выживешь, слышишь!       - Хотелось бы, - привычно усмехнулся Достоевский.       По щекам Гоголя снова потекли слезы, сдержать которые уже не получалось.       - Ну, тише, тише.       Фёдор продолжал улыбаться, игнорируя почти невыносимую боль.       - Милый?       - Федь...       - Я буду рядом. - Достоевский коснулся дрожащей рукой груди Николая; сквозь одежду чувствовалось, как бешено билось его сердце, - Всегда.       - Федя! Нет! Федь, не умирай! Милый, потерпи немного, прошу!       Фёдор улыбнулся. Не отводя взгляда от глаз Гоголя, Достоевский притянул его к себе и коснулся губами влажной от слез щеки.       - Прости.       - Федя! Нет, милый! Пожалуйста, нет!       Но Достоевский уже закрыл глаза.

***

      Прижимая к себе мертвое тело Достоевского, Николай целовал его лицо, щеки, губы, закрытые глаза. Они всегда были насыщенного фиолетового цвета. Теперь они наверняка покрылись серой пленкой, потускнели.       - Федя! - Сквозь рыдания произнес Гоголь.       Лежа на теле мертвеца, он чувствовал, как чужое тело становится все холоднее, тяжелее, словно каменеет.       - Я хочу согреть тебя, милый. Я просто согрею тебя.       Николай снял свою рубашку и, расстегнув окровавленную одежду Достоевского, прижался к нему в нелепой попытке согреть, вернуть к жизни, сделать хоть что-то, чтобы Фёдору стало лучше. Прижимая его тело к себе, Николай не переставал покрывать поцелуями его лицо, шею. Хотелось кричать, метаться, рвать свое тело любыми острыми предметами, попадающимися под руки. Хоть это и не могло помочь Николаю, хоть и не смогло бы заглушить боль утраты, но он не смог совладать с желанием причинить себе боль, физическую боль, которая, может и не заглушит, но хоть на миг отвлечет от раздирающих грудь рыданий.       Гоголь наугад протянул руку и нащупал на столе какой-то предмет. Не отрывая головы от плеча Достоевского, в которое он уткнулся лбом, пачкая мертвого кровью, Николай с размаху ударил себя по руке найденным предметом. им оказался скальпель. Брызнула кровь. Вскрикнув, Гоголь стиснул зубы и сразу же замолчал. Сейчас вся чувствительность его тела настолько притупилась от скорби, что глубокий порез почти не чувствовался. Рана жгла еще пару секунд, но вскоре перестала даже ощущаться. Хоть из порезанной руки продолжала обильно вытекать кровь, Николай в слепую нанес себе еще несколько столь же глубоких ран, радуясь вспышкам боли и удивляясь тому, как скоро они утихали.       - Федь! – Вновь всхлипнул он, утыкаясь мокрым от слез лицом в грудь Достоевскому. Грудь тоже была ледяная, твердая, и Николай принялся целовать ее, словно поцелуями можно воскресить. Это не безумие, нет! Это скорбь – самое болезненное и самое отвратительное чувство, какое только существует в природе. Это даже не боль – это что-то сверх боли. И оно не ломает, оно раздирает человека, протыкает душу на сквозь, словно выдирает изнутри все, что только там было. О, это адское чувство!       Когда-то Николаю нравилось прижиматься к вечно прохладному телу Фёдора, нравилось чувствовать его прикосновения на своей горячей коже. Сейчас же он обнимал труп любимого, возможно, единственного любимого человека трепетно целуя края раны. Эта дыра с запекшейся по краям кровью чернела точно посередине груди, портила собой белую ее кожу. Прямо возле сердца! Оно билось, билось, когда из этой чертовой раны вытекала кровь, не доходя до органов, не оставляя надежды выжить!       Гоголь с трепетом касался губами раны, слизывал свернувшуюся кровь. Слезы так и лились нескончаемым потоком из его глаз, губы размазывали по груди размокшую кровь.

***

      - Федя, - на выдохе произнес Николай и снова застонал.       Фёдор продолжал гладить его вставший член через тонкую ткань белья, и, не отрывая губ от шеи, свободной рукой ласкал грудь. Достоевскому доставляло удовольствие побеждать чужое сопротивление. Не брать силой, нет, так не интересно, а именно подчинять, внушать желание плясать под свою дудку, но никак не животный страх.       Отстранившись от шеи, он с усмешкой взглянул в глаза Николая. Как же возбуждал этот смущенный вид: легкий румянец, удивление, желание. Дыхание Николая сбивалось, не получалось привести его в норму. А взгляд Достоевского даже пугал, но заводил еще больше.       - Иди ко мне, - Фёдор привстал на локтях и поцеловал Николая в губы, чувствуя, как его рука легла на затылок, прижимая к себе еще ближе.       Вовлекая Николая в развязный, даже грубый поцелуй Фёдор ловким движением стянул с него трусы и откинул их в сторону. Николай почувствовал это только, когда брюнет прижался своим обнаженным членом ему между ягодиц. Гоголь застонал в поцелуй, но отстраниться ему не дали. Придерживая Николая за бедра, Достоевский толкнулся и сразу вошел полностью. Гоголь закричал и, откинув назад голову, попытался отстраниться. Фёдор только крепче прижал к себе, лаская руками тело. Гоголь, прикусив губу, безуспешно старался расслабиться. Тяжело дыша, судорожно сжимая руками простынь, он видел перед собой только улыбающееся лицо Достоевского и чувствовал, как сам сильно краснеет.       Фёдор провел ладонью по лицу юноши и начал медленно двигаться. Боль и резь внизу разбавлялись ярким удовольствием и возбуждением, что так тянуло между ног; от боли стоны сдерживать не получалось, грубоватые толчки вырывали их на каждом выдохе. Даже в этой боли чувствовалось какое-то мазохистское удовольствие. Николай потянулся к своему члену и принялся дрочить, но Достоевский стукнул его по руке и, сжав оба запястья вместе, прижал их над головой юноши. От этой тянущей сладкой пытки Николай ерзал, поджимая пальцы, дергая ногами, и жалобным голосом просил своего любовника отпустить руки, позволить коснуться себя, снять накатывающие волны жара. Но Фёдор отпускать не собирался. Ускоряя толчки, он гладил живот, бедра Николая, дразня, причиняя боль, возбуждая до головокружения.       Наслаждаясь видом извивающегося, стонущего под ним Николая, Достоевский наконец коснулся истекающего смазкой члена юноши и, сильно сжав его в ладони, медленно двигал рукой. Это лишь усилило страдания Николая; он толкался в руку Фёдора, но тот, ускорив толчки, лишил его возможности двигаться самому. Толкнувшись, Достоевский задел простату, и Николай, громко застонав, рухнул на кровать. По руке Фёдора стекала теплая сперма.       Пользуясь расслабленностью Николая, Фёдор подхватил его за бедра и толкнулся еще несколько раз, повалившись следом.

***

      - Федя, милый! – Едва не прокричал Николай и взглянул на лицо мертвеца.       И при жизни у Достоевского четко очерчивались скулы, черты лица были резкими, но теперь… Под глазами уже появились синяки, лицо стало серым, щеки ввалились, потемнели. Николай вцепился в плечи Достоевского и накрыл холодные губы своими. Было больно видеть человека, которого ты столь сильно любишь, теперь мертвым, ведь он больше никогда не скажет тебе ни единого слова, никогда не посмотрит на тебя, не обнимет. Ужасное чувство… Отвратительно чувствовать свою беспомощность перед лицом Смерти.       - Я люблю тебя…       В груди щемило, словно от сердца отрывали по кусочку маленьким пинцетом. Николай, спустившись дорожкой поцелуев вниз по животу, коснулся губами ширинки. «Ему нравилось…» - Николай вспомнил, как раньше Достоевский несдержанно толкался в его рот, цепляясь за волосы и постанывая. Николай принялся ласкать орган через ткань брюк. Будто бы у трупа могла появиться реакция! Но Николай продолжал целовать и лизать, а затем расстегнул замок и стянул одежду до колен. Взору представился безжизненный член Фёдора, и Гоголь принялся ласкать его так же тщательно, как делал это раньше.       Привычным жестом Николай подхватил его ноги под коленями и для удобства развел их в стороны. Наконец отстранившись, он взглянул в мертвое лицо, подтянулся, снова целуя в губы. Николай расстегнул ширинку на своих брюках, снял их и откинул в сторону. Осторожно, словно Фёдор еще мог чувствовать боль, Гоголь вошел в мертвое тело одним плавным толчком и начал медленно двигаться.

***

      Едва Николай зашел в кабинет Достоевского - сразу оказался прижат к стене. Тонкие, но сильные руки Фёдора прижимали его к стене за плечи. Не размениваясь на слова, Достоевский целовал его в губы, быстро снимая одежду. Николай почти не сопротивлялся, позволяя этому демону взять верх в очередной раз. Достоевский быстро освободил его от рубашки, спустил брюки и развернул юношу к стене. Гоголь оперся на нее локтями, выгнулся, подставляясь под ласки. С Достоевским он всегда терял сдержанность, никогда не мог противостоять ему, а Фёдор пользовался этим каждый раз. Но обоим всегда было хорошо.       Николай повернул голову и, увернувшись от поцелуя, прошептал: «я люблю тебя». Это было первое признание. Николай не знал, зачем он ляпнул это сейчас, и смутился, прикусил губу. Прижавшись к горячему телу юноши, Достоевский наклонился к самым его губам и прошептал короткое «я тоже». Гоголь покраснел сильнее, но уже не от неловкости. Сердце словно переключило скорость, забившись в два раза быстрее. Наклонившись, Фёдор жадно поцеловал Гоголя в губы и, сжав ягодицы, медленно вошел.

***

      Судорожно обнимая ледяное тело мертвеца, Николай неровно толкался внутрь. Руки дрожали, подкашивались ноги. Возбуждение не чувствовалось, только лишь искаженное чувство боли и желания вернуть любимого. Слезы так и текли из глаз, окровавленная левая рука все еще пачкала Достоевского, койку, самого Николая. Его светлые волосы были перемазаны кровью: и своей же собственной, и чужой, в них путалась грязь, какая-то пыль. Дыхание сбивалось от нескончаемых рыданий. А в мозгу до сих пор крутились обрывки воспоминаний о их прошлом. Пусть и не безоблачном, но не таким болезненным, без этой раздирающей душу боли. Без этой поганой скорби!       Взяв обеими руками лицо Достоевского, Гоголь приподнял его голову над кроватью и поцеловал в губы, кончая внутрь. Но по телу не растеклось привычное удовольствие, он не рухнул на кровать, хватая горячий воздух, не глядел довольными, влюбленными глазами на Достоевского. Он уткнулся лицом в грудь и снова заплакал. Это было все, что ему сейчас оставалось.       Неожиданно в морг вошел врач и от такой картины застыл на пороге. Судорожно сглотнув, он поспешил позвать охрану и выбежал вон. Николай, от рыданий не замечая опасности, остался лежать на трупе возлюбленного.       Охранники в компании санитара и врача явились через пару минут. Оторвав испугавшегося их неожиданному появлению Николая, они увели его прочь. Он дергался, кричал, просил позволить ему остаться. Гоголь почти вырвался, но смирительная рубашка и сильное успокоительное быстро прекратили его попытки.       Когда он проснулся, лежа на холодном полу одной из палат психиатрической клиники, его уже дожидался другой врач. С психиатром он разговаривать не стал, да и не с кем он не обмолвился больше ни словом. Через неделю врачи прекратили попытки вести диалог. Теперь к нему подходили только медсестры, давали успокоительное и еду. Никто не знал, сколько времени Николаю придется провести здесь.       А Николай не вставал с места, пока его насильно не поднимали санитары. Убитый горем, еще чувствующий неутолимую боль. Ему было просто плевать, что теперь будет с ним. За все это время скорбь разъела его разодранную в клочья душу; сейчас он мог чувствовать только боль.