Волны Антарктики

Вероника Лодж — это горький кофе, долгие взгляды, черно-белые поцелуи под покровом ночи и умение выводить его из себя одной фразой. Её настройки не поддаются его корректировкам, и мысль, что он станет встречаться с ней, кажется абсурдной. И Джагхед все ещё помнит, как праздновал новоселье Змеев в Pop's — главным героем того вечера была именно она. Вероника Лодж. Он чувствует к ней что-то вроде обычной благодарности, как и все остальные, но наверняка кривит душой последние месяцы — все девушки в его историях на страницах Word с одинаковым цветом волос, долей в семейной трагедии и трастовом фонде, а также имеют ярко выраженный нью-йоркский акцент, который придаёт им мрачное очарование. Он переносит на страницы редактора даже её привычку медленно приподнимать бровь. И её губы, темно-алые и временами насыщенно-фиолетовые (он уверен, что эпитетов недостаточно). Когда она смеётся и закидывает руку на плечо Реджи, Джагхед делает вид, что листает свой экземпляр Собора парижской Богоматери, и мгновенно теряет к нему интерес. Он только притворяется, что слушает Бетти  — Вероника Лодж, он готов поклясться, самым наглым образом изучает его пристальным взглядом слишком часто. И это не вечеринка, день рождение Арчи или обед в Pop's — понимание, что Вероника именно та, оскорбило его асексуальную натуру в самый обычный вторник. Просто заткнись, хорошо? Они стоят у входа в мерию, и Вероника Лодж в своём синем кашемировом пальто вместо очередного разумного довода в защиту действий своей матери, тянет Джагхеда к себе за воротник куртки. Окружающий мир замирает на несколько десятых секунд, позволяя рассматривать узоры в его светлых радужках с непозволительно близкого расстояния и откровенно наслаждаться этим. Её лицо настолько близко, что он может заметить сосуды под кожей или посчитать ресницы — и Джагхед Джонс впервые за последние месяцы делает то, что отрезает любой путь к отступлению. Я заеду за тобой в девять. И она спускается к нему, поглядывая на окна отеля. Он ещё не подозревает, что так будет чуть ли не каждый вечер — будь то концерт её любимой группы в соседнем городе с автограф-сессией, посиделки в новом Белом Змее или рассвет на берегу Свитоутер. В школе они едва смотрят в сторону друг друга. Никто не догадывается, за исключением, пожалуй, Кевина. Я чувствую нереальную химию, достойную отдельного сериала на Нетфликс. Джагхед поднимает голову на вошедшего в редакцию Келлера и тут же возвращается к статье на ноутбуке. Он не станет выдавать себя с потрохами. Тем более, Веронике это самой не нужно. Она лишь однажды присоединяется к нему, одиноко уткнувшемуся в книгу поодаль других учеников, за обедом. И это, черт возьми, он в ней ненавидит. Твоя репутация настолько важна? Джагхед пропускает смешок и перелистывает страницу, не питая особых иллюзий в отношении Лодж. Потому что молчание служит лучшим ответом. И все же, себя он ненавидит больше — за то, что готов платить за её присутствие рядом. Джагхед наверняка уже касается макушкой дна, выжимая 140 километров в час на своём мотоцикле. Вероника Лодж привносит в его жизнь много ярких красок, кровоподтеков на груди и зависимости (без кислоты, таблеткок или опиатов). Он все ещё не знает, кто он в её жизни — всего лишь хмурый парень, который не разговаривает с ней о будущем? Ведь свое будущее Джагхед знает — этот город, дороги и Белый Змей. Вероника Лодж не выбрала бы такое в здравом уме. Возьми мою футболку. Джагхед прячет Веронику от дождя и остального мира, когда её отец в сотый раз пытался её подставить — гладит по спутанным мокрым прядям и прижимает к себе, ничего не требуя взамен. Ведь Вероника Лодж — это ветер, исчезающий под утро; это волосы в раковине, падающее на пол полотенце после душа и привычка оставлять ему что-то на завтрак. Это было прекрасно. Она переплатает пальцы и прижимается губами к родинкам на его шее, а Джагхед все ещё не верит в происхоящее — ничто подобное не входило в их планы. Честно говоря, Джагхед не может дождаться, когда появится возможность схватить её за руку и припечатать к шкафчику в пустынном после внекласных занятий холле Ривердейл Хай. Это их игра— он задерживается в редакции Blue & Gold, она совершенно бесплатно подтягивает несколько учеников по французскому и прячет ключи от класса в фирменной сумочке от Биркин. И они целуются, неистово изучают друг друга губами на всех доступных поверхностях. Джагхед Джонс не чувствует себя асексуалом, когда видит на ней чулки. Он представить не пытался даже, что станет затевать подобное когда-либо. А ведь это так просто, если знаешь, что её почти чёрные от желания глаза видят только твои. Забери меня, Джагхед. Сообщение от Вероники приходит слишком поздно, чтобы она уже успела передумать. Гораздо разумнее включить прежнюю Веронику, которая думает дважды, прежде чем писать ему. Но Джагхед уже ждет, облокотившись на свой мотоцикл у входа в отель. И она бежит к нему по ступенькам, прихватив дорожнюю сумку. Три к одному, что тут есть огромная злая собака, Джонс. Они пьют пиво, встречают холодные закаты у чужого хлорированного бассейна — тот ещё криминал — и Джонс ощущает её руку в своей ладони, когда Вероника делает что-то впервые. Он учит её кататься на своём старом велосипеде — и это до одури странно для новичка, что она не боится падать. В воздухе пахнет сидром, старыми поленьями и осенью, и никто в мире не найдёт их рядом со старой заброшенной фермой. Он помнит тот детский восторг на лице железной леди Ривердейла, когда у неё получилось печенье из смеси — Джагхед был слишком голоден, чтобы критиковать свой ланч. Она восхитительно танцует и явно использует его в качестве штатива, потому как Джагхед не выглядит заинтересованным в танцах. Босиком роста ей явно не хватает, и он позволяет ей поместить свои адски холодные ступни сверху на свои. Вероника смеется и обнимает его за шею. Вероника носит его вязанный колючий свитер на голое тело — Джагхед целует в плечо, ощущая теплый бархат кожи и свой гель для душа. Кажется, я забыла зарядку для телефона, поэтому можно заняться чем-то более интересным, она забирается к нему на колени и грациозно откидывает волосы набок. Джагхед смеётся и откладывает книгу в сторону, касаясь губами её ямочки между ключиц. Эти дни пролетают слишком быстро. Тебя что-то не устраивает? Она скрещивает на груди руки, как будто ничего не происходит. Мы ведь заключили что-то вроде договора — никаких отношений на публике. И мы явно упустили ту часть, где кому-то вроде Реджи позволено к тебе прикасаться. Джагхед ставит своё пиво у ножки дивана и уходит. Он удаляет диалог с ней без единого сожаления. Они не общаются неделями — для Арчи и Бетти все выглядит как обычно, всего лишь замкнутый в себе Джагхед и Вероника, которая с завидным рвением переключается с танцев в группе поддержки Лисичек на уроки пения вместе с Джози, с предвыборной агитации на вечеринки, с факультатива по химии на волонтёрство. Никаких поводов для беспокойства. Никто не видит, как Вероника Лодж закрывается в своей комнате, не слышит, что происходит после. ЭфПи передает ему записку от ее матери, Гермионы Лодж — они улетают на некоторое время в Центральную Америку, и Вероника все ещё слишком несовершеннолетняя, чтобы иметь возможность отказаться. Гермиона уже подготовила документы для продажи Pop's. Проходит четыре года, когда Вероника выясняет, что уловки её матери не более чем вымысел — Джагхед Джонс никогда бы не стал брать деньги или бояться гнева Гермионы Лодж, даже под угрозой лишения свободы отца, чтобы уйти из её жизни. Ей плохо от того, что она так легко поверила в это. Джагхед был в каждом парне, который пытался с ней флиртовать, и она все ещё не отпустила его. Кажется, она будет помнить его вечно: его лицо в паре сантиметров от ее, искаженное чувствами, страстью, ненавистью. И Вероника Лодж, допивая бокал каберне, открывает на ноутбуке вкладку с расписанием ближайших рейсов. Ей больше не шестнадцать — Вероника вправе решать, что и когда делать.

***

Ривердейл все ещё остаётся дырой. Ей нескольких недель хватило, чтобы убедиться. Вероника находит его сразу — первым же взглядом выцепляет его чуть ссутуленную спину, обтянутую кожаной курткой. В стороне, в углу. Это даже не Белый Змей — грязный бар мотеля. И гадать не надо — он выбрал эту забегаловку именно потому, что ее никогда не выбрала бы она. Запретил даже Свит Пи расказывать где он — и возомнил, небось, что она до сих пор не поняла, в каких местах его нужно искать. Наивный. Вероника подходит тихо — не специально, просто по привычке. Джагхед не вздрагивает, когда она касается его плеча. Будто бы ждал все это время. Знаешь, вообще-то в такие места ходят либо пить, либо искать девушек на одну ночь. Лодж садится рядом, жестом показывая лениво шевельнувшейся в ее сторону официантке, что заказывать не будет. Или не одну — как пойдет. Но для этого надо хотя бы смотреть, как они танцуют. Белый дымок клубится вокруг гибких тел танцовщиц, извивающихся под странную, гипнотизирующе-медленную и, на взгляд Вероники, излишне тоскливую мелодию, которую наигрывает полупьяный ансамбль. Он не отвечает. Так и смотрит в одну точку, словно липкие узоры на столе складываются во что-то чрезвычайно важное и нужное. Тайный шифр или звездную карту. Старые шрамы и свежие багровые рубцы выделяются на его бледной коже. Можешь послать меня к чёрту. Но я не уйду. Сейчас он смотрит. На нее, конечно. Глаза покраснели от дыма, и эта извечная морщинка залегла между бровей. Джагхед повзрослел. Веронике не надо даже догадываться, чтобы почувствовать, что с её появлением прошлое вновь запустило в него свои острые когти. Опять. Сколько раз она находила его таким за последний месяц — молчаливым, отгородившимся от мира, от нее. Сколько раз вот так же касалась его руки, чуть сжимая, просто чтобы напомнить — он не один. И да, никто не давал ей права вот так убегать. Никто не давал ей права решать, когда ему, Джагхеду, придется проснуться с этой отвратительной пустотой в душе. Пойдём отсюда. Её голос звучит хрипло и устало. Почему-то каждый раз она выгорает раньше, чем дело доходит до крика. Если, конечно, не хочешь допить или заказать приватный танец вон у той блондинки. Не вижу ничего плохого. Он пожимает плечами. Я предпочитаю разовый секс без обязательств. Слова Джагхеда задевают её сильнее, чем она ожидала. Почему ты не написал мне? Черт, я ведь и тогда не хотела верить, что ты мог взять те деньги как откупные. В горле ком — разбухший, тяжелый ком, мешающий говорить и дышать. Твой отец. Он хотел отстранить тебя от дел любым возможным способом. И он пришёл ко мне с предложением — либо ты уедешь, либо он убьёт каждого в тот вечер в Pop's. В этот раз она готова абсолютно ко всему. Даже к этому. Сколько раз отец использовал её в своих целях и не сосчитать. Я практически сбежала со своей свадьбы. Вероника чувствует, как он напрягается. Как замирает, и она почти чувствует его боль. Ту самую, раз за разом толкающую его в такие вот дыры, где собираются одни отбросы. Боль, которая никогда не утихнет. Боль, которая ей слишком хорошо знакома. Ты всегда была хороша в этом. Она ловит тень улыбки на его губах. Ей хочется злиться, но сейчас это слишком сложно. Он протягивает руку к ее лицу, и она чувствует его прикосновение — покалывание электричества на коже. Ничего ведь не кончено. Ничего никогда не будет кончено между ними. Останься. Протянутая рука и этот взгляд, полный невозможной и какой-то болезненной надежды. Она, Вероника, его мираж — ускользающий и обманчивый, недостижимый, но отчаянно желанный. И какая-то ее часть ждет подвоха, ждет продолжения, ждет очередных грубых, царапающих правдой слов — ты для меня все еще никто, тебе нет места в Ривердейле, нет места у меня внутри. Но Джагхед больше ничего не говорит. Они вместе возвели ту непробиваемую стену. Но это было тогда. Их пальцы соприкасаются снова.