Он любил спать с открытыми окнами

My Chemical Romance-The Ghost Of You

      Сокджин любит яблоки в карамели, такие сладкие и немного хрустящие. Намджун не любит сладкое, но в сердце у него набухают тяжёлые бутоны соцветий при виде Сокджина, который с жутким удовольствием на очаровательной мордашке поедал бордовый фрукт. У Намджуна сердце издавало глухие удары, когда Джин злился на младших, ведь в эти моменты он был настолько живым, а в его тёмных радужках глаз полыхали искорки, которые позже сменялись спокойными тёплыми глазами, которые украдкой поглядывали на Намджуна за написанием очередного гениального и чертовски трогающего душу (он уверен в этом) текста.       Джун его успокаивал. Тушил в нём это самое пламя своими влажными поцелуями, также как и тлеющую сигарету. Хотя старший нравился ему намного больше сигарет. Но в то же самое время он разжигал огоньки не в глазах Джина, а чуть левее от самого центра груди, там где сердце колотилось, как заведённое. Эти чувства, что они вызывали друг в друге можно назвать настоящим пламенем и никак иначе. Это либо маленький язычок на фетиле свечи, либо пышущий искрами пожар.       Поэтому Сокджин любил спать с открытыми окнами. Ему было жарко от всего, что между ними пылало. Нет, не душно, а именно жарко. В хорошем смысле.       Намджун тёплый. Такой, что хочется кутаться в него, как в пушистый плед, так, чтобы стало невыносимо горячо, опалять друг друга своей кожей, сводить друг друга с ума.       Греть руки Сокджина своими, потому что они всегда холодные, ведь со всеми заботами о младших, чтобы они не дай бог не простудились в зимний мороз, он совсем забывает надевать перчатки. Поэтому Намджун греет эти чудесные пальцы, которые Джин всей душой ненавидит, своим обжигающим дыханием. И смотрит так, снизу вверх, на румянящиеся и от мороза и от смущения, щёки старшего, который виновато отводит свои, такие же чудесные глаза.       У Сокджина всё чудесное, он сам по себе такой: со своими какими-то не такими пальцами (он единственный так думает), с короткими ногами (опять же, он сам так думает), возможно слишком пухлыми щеками, которые Намджуну никогда не надоест зацеловывать, пока Сокджин показушно отпихивается от него, а в душе просто адски желает притянуть Джуна к себе поближе, вдохнуть запах его пушистых волос, пройтись носом по длинной шее, обводя тёплым дыханием кадык. Так хочется.       Так хочется, что аж больно. В самом центре солнечного сплетения. Сокджин задыхался. Нет, не задыхался, он дох. Дох от невозможности стащить с Намджуна всю его мешковатую одежду и втянуть носом его запах. Такой родной и невыносимо сладкий. Самый приятный запах на свете. Наверное так бы и пахло любовное зелье для Джина.       Сокджин не был романтиком, но он мог с лёгкостью назвать Намджуна «свет моей жизни», а потом бы начал агрессивно всё отрицать и вообще он был пьяный, нечего тут наговаривать.       Но руки Сокджина никогда не врали. Никогда и не лгало его прерывистое дыхание на намджуновой шее.       И Намджун чувствовал — что-то не так. Это не запах Намджуна опьянял старшего, он просто блять дышать нормально не мог. Просто задыхался. Просто дох.       И когда они узнали причину рваного дыхания Сокджина Намджуну в шею. Его отдышка загнанного животного после тренировок. И цепляющиеся неидеальные пальцы Сокджина, сжимающиеся на намджуновых плечах, стараясь не упасть.       — Хён...— только и хрипит Намджун.       Он видит дикий страх в глазах человека, которому был готов подарить весь мать его мир, лишь бы стереть с его лица это невыносимое выражение боли.       — Что с тобой хён? — шепчет Намджун в самое ухо. И понимает, что его голос это голос кого-то другого. Сиплый, полный отчаяния. А Сокджин не может ответить, потому что подыхает, убивая и Намджуна заодно. Взглядом этим своим.       Весь мир Намджуна трещит по швам, когда доктор, стоя в коридоре и поглядывая в сторону палаты Сокджина, вещает о том, что у молодого человека недовес и случай вообще запущенный, потому что какого хрена? Какого хрена они ничего не знали?       Грёбаный рак лёгких не за неделю развивается вообще-то.       Намджун хочет просто всё разнести к чертям собачьим. Бить кулаками больничные стены, чтобы достучаться до своей любви. Которая молча подыхала, не произнося ни слова. Как можно быть таким эгоистом.       Сокджин думал фигня, так просто воспаление лёгких, само пройдёт. Ложка сиропа от кашля, да сладкие пастилки с мерзким привкусом апельсина. Всё будет нормально. А сам чувствовал, что какая-то херня творится с его лёгкими, которые складывались, как цветы на закате, всякий раз когда он выполнял даже самые простые танцевальные движения. Фигня, таблетку под язык и в бой. Эгоист.       И вот он, валяется бесчувственным бревном на больничной койке и видит через прозрачное окно палаты, как Намджун сначала пустым взглядом пялится себе под ноги, выслушивая слова врача, а потом накрывает своё лицо широкой ладонью и его плечи потряхивает. Он плакал. Свет, что всегда был в нём, стал просто напросто ускользать, ускользать меж сокджиновых пальцев. Прямо на пол. Всё будет хорошо.       Эту фразу Джин слышит слишком часто из уст Намджуна, который со всей своей нежностью целует его пальцы. Но Сокджину достаточно лишь посмотреть в глаза младшему, чтобы понять.       Катастрофа. Всё очень плохо, ведь покрасневшие белки любимых глаз врать не могут. Глаза Намджуна никогда и никому не врали. От этого было больно втройне.       Сокджин знает, что умрет. И ему холодно. Тихо просит медсестру закрыть окно. Всё хорошо.       С каждым последующим днём все становилось только хуже. Дни короче, ночи длиннее. Такие тёмные и холодные. А Намджун теплый. Он не уходит, и никогда не уйдёт. Намджун не тупой и тоже всё понимает. Просто он ещё малое дитя, отказывающееся принимать реальность. Глупая сила романтизма. Просто он не хочет потерять. Просто всё будет хорошо.       — Я люблю тебя Джун~а — тихо шепчет Сокджин, сжимая ладонью простынь, а младший вздрагивает, отрываясь от книги и глядя на него поверх читальных очков.       — Больно?       — Всё нормально, я просто сказал, что люблю тебя.       У Намджуна всё сжалось внутри, потому что он блин не дурак. Он был готов просто задушить Сокджина в своих тёплых объятиях, лишь бы тот не мучился от болезненного кашля, вырывающего из его груди всякий раз, когда он резко садился на койке. Просто задушить.       Намджун знал — это продолжаться долго не может, потому что сердце болело очень сильно.       А Сокджин и не сопротивлялся, потому что умереть в руках этого человека было самым высшим наслаждением. Возможно он был извращенцем, но это как умирать в холоде. Всё тело становится легче и будто парит, а ты просто провалишься в глубокий сон и больше никогда не проснёшься. В любом случае смерть от переохлаждения лучше, чем сгореть заживо.       Поэтому Джин просит медсестру приоткрыть окно, а она смотрит недоверчиво и мотает головой «мол нельзя».       — Пожалуйста...— горло пересохло, веки сомкнулись, а потом Сокджин почувствовал холодный уличный воздух.       Ким Сокджин умер через три недели поздно ночью. В холоде больничной палаты, совсем один.       Намджун медленно распахивает створки светлого окна, а ноги несут к заветному теплу одеяла. Но ведь как постель может быть тёплой, когда тепло сокджинова тела давно покинуло его?       И лишь запах, который почти выветрился, напоминает о том, что здесь кто-то был.       Намджун сворачивается калачиком, кутаясь в безразмерное пуховое одеяло и утыкается носом в прохладную подушку.       А потом комнату наполняет рваный крик. Перемешиваясь со всхлипами и громкими рыданиями, которые подушка была не в состоянии заглушить.       И Намджун прижимает кулак к своей груди, потому что так больно ему не было никогда. Так, что он готов был выцарапать своё сердце, ведь зачем оно ему вообще нужно? Намджун жмурится и весь дрожит, потому что больно. Потому что сам дохнет. Невыносимо.       — Прости меня…прости, ты был совсем один.       И сейчас Намджуна накрыла дикая тишина, ведь ему показалось, что его собственное сердце резко перестало биться.