Vollmond

      Каждый смертный человек знает, что ходить ночью в одиночку по улицам-весьма вредно для здоровья, но, за сменой веков приходит смена убеждений. Люди больше не рисуют мелом на дверных косяках оберегающие символы, не вешают на свои шеи талисманы, не крестятся, убегая прочь, закрывая двери железными засовами, дрожащими руками обхватывая серебряный крест. Все страшные образы остались в книжках, байках и больном воображении бабушки, что настойчиво вбивает в колыбель младенца четное число железных гвоздей, в попытке уберечь дитя от нечистой силы.       Города стали расти также быстро, как и численность людей. Из-за исчезновения пожилой женщины или какого-то мужика, жившего на чистые гроши, никто не пойдет бить тревогу, никто не возьмет горящий факел и серебряные пули, чтобы выйти на ответную охоту за нечистыми. Однако, суеверные люди еще остались на городских окраинах, в деревнях, до которых было проще всего добраться жаждущим крови. Очень часто люди уходили в леса группами, находили останки собратьев, списывали все на стаи волков, вой которых по ночам драл пугливую душу. Иногда люди просто пропадали без следа, будто сами уходили в лапы своей погибели, или же будто их никогда не существовало, а все то, что вы там помните-лишь игра воображения. Все это лишь простые суеверия и страхи, богатое воображение несчастного человека. Но, верите ли вы в неверие?

***

      Мидория почувствовал, как кто-то настойчиво пытается вытащить его из затяжного сна. Спит он когда хочет, сколько хочет, никуда не спешит, ему ничего не нужно. Изуку-привидение, жившее на старом кладбище, по совместительству охраняющее его от недоброжелателей. Сам он и не помнит, когда был человеком или был человеком вообще, но эти мысли его волновали настолько редко, что сожаления о своем положении тот не испытывал. Лениво выплывая из небольшого склепа, делая весьма человеческий зевок, протирая глаза, замечает перед собой давно знакомую девушку.       Урарака, улыбнулась старому другу, поднимая руку в приветственном жесте. -Доброй ночи, Изуку! Сегодня такой важный день, а ты до сих пор спишь. Луна уже восходит. -Что? А, Урарака, доброй ночи. О, уже так поздно! Да и сегодня же... -Верно, полнолуние. Слушай, ты бы не мог помочь мне достать ингредиенты для зелий? Меня попросили это сделать, но я до сих пор ничего не смогла найти,-Очако передала маленький список в руки парящего над землей Мидории, который без лишних слов взял его,-мне снова влетит от старших ведьм...       Они дружили весьма давно и, не смотря на то, что Урарака была ведьмой, ее нельзя было отличить от обычного человека, чем та и пользовалась. В своем ведьмовском кругу она была самой молодой и неопытной, из-за чего была предметом насмешек и упрёков. Однажды, попав на старое кладбище в поисках нужных трав для зелий, Очако напоролась на острую косу здешнего хранителя порядка. Когда дело касалось работы, Мидория старался выполнить ее изо всех сил, поэтому, завидев странную девушку, решил сначала испугать, в случае, если бы это не помогло, прикончить и пополнить территорию новым жителем. Занятно, но эти двое быстро поладили между собой, когда юная ведьма, ничуть не испугавшись, прояснила ситуацию. Девушка наложила заклинания, из-за которых люди не могли попасть на кладбище, приведение помогал взамен искать нужные ингредиенты, будь то животные, растения или человеческие части тела. -Хм, можешь немного подождать? Мне придется постараться достать для тебя эти корни, но пару летучих мышей можно взять из склепа. Надеюсь, они не являются приспешниками Дракулы...Кстати,-зеленые, светящиеся в темноте глаза посмотрели в сторону черного, слегка освещенного лунным светом леса.-Они уже начали? -Я слышала вой волков, когда пыталась разбудить тебя. Хорошо, что успела прийти на нейтральную территорию. Однако, не уверена, что вампир уже там.       Стая летучих мышей, до этого мирно сидящих на ветке засохшего дерева неподалеку, сорвалась с места и полетела в небо, растворяясь в темноте. Очако затаила дыхание, но Мидория лишь промолчал, провожая тех взглядом. -Это же ведь нормально, да, Деку?-ведьма была чем-то явно обеспокоена. -Здесь мы ничего не можем сделать, особенно в полнолуние,-в словах зеленоволосого слышались нотки безысходности.-Это же ведь не первое полнолуние и явно не последнее, пора бы привыкнуть. Если мы снова захотим поговорить с ними, все будет как обычно бесполезно. Так, пока я не забыл, что там с твоим списком...

***

      Шелест листьев, хруст сухих веток, звук быстрого бега смешивались с громким рычанием. Вой поднимался время от времени над лесом, как оповестительный сигнал, что слышался со всех сторон. Стая расформировалась по всему периметру, повинуясь командам своего вожака, рыскающего уже в который раз по своей территории, наматывая бесчисленное количество кругов. Хвост нервно шевельнулся, уши, как локаторы, дергались из стороны в сторону. Они уже убили несколько косуль, что попались на пути, забивая жажду, но та лишь нарастала а от запаха крови рот невольно наполнялся слюной. Оборотень пытался уловить знакомый аромат, но, не найдя в очередной раз совершенно ничего, зловеще рыча, отправился наматывать новый круг. Его кровь кипела от злости, глаза сыпали искрами, наливаясь алым цветом. Терпение заканчивалось, держать себя в равновесии было все сложнее и сложнее. Кацуки встал в боевую стойку, издавая истошное рычание, завывая. Сигнал для всей стаи, что отвечает за вычисление врага. К сожалению, ответом послужила затянувшаяся тишина. Она так сильно вдарила по его вискам, что тот зажмурился на несколько секунд, глаза открыл медленно, показывая мимикой весь набор стандартных для него эмоций. Рычание стихло.       Он подошел совсем бесшумно, как видение, проявляясь из-за густых кустарников диких ягод. В своей испачканной кровью руке тот держал тушку волка, безжизненно свисавшую на землю, по которой волочились выпавшие из разорванного брюха внутренности. Взмахом руки Кацуки отозвал всех своих "подчиненных", запрещая влезать в бой. Не потому, что боялся за стаю: это была битва только на двоих. Потенциальный стайный альфа-оборотень и половинчатый прямой отпрыск кровососущих, сын самого Дракулы. Обстановка вокруг них была леденящей кровь, от каждого исходило животное желание голода, жажды, из-за которой горело высохшее после бега горло. На некоторое время они застыли друг напротив друга в повисшей тишине, не разрывая зрительного контакта звериных алых глаз, в которых плескалась полная луна как в кровавом море, с гетерохромными, зрачки которых горели этим алым, выстреливая наповал. Вампир явно голодал, в чем был недостаток и преимущество противника, зато Бакуго, изведенный гневом, терял человеческий рассудок, уступающий власть животным инстинктам. Они встретились как обычно, такие же взгляды, такое же полнолуние, даже место, как потом заметит оборотень, было одним и тем же. Здесь, на небольшой рощице, Шото в прошлый раз одержал над ним победу. Плюс десять очков кровопийце за продуманность, плюс пятнадцать очков желания убивать для Бакуго.       Стоило ветру колыхнуть полы черного бархатного плаща, как с молниеносной скоростью Кацуки вступил в бой, не давая врагу времени на раздумья. Рычание оглушило вампира, но силы того позволили ему уклониться. Черные, длинные когти оборотня рванули край плаща, который внезапно исчез во тьме. Бакуго осмотрелся. Противник силен, это было понятно с самой первой их встречи, но он не хотел отступать ни на шаг, вовремя схватил руку в белой перчатке вышедшего вновь из пустоты двумордого, со всей силы кидая обладателя в дерево. Хруст. -Ты выиграл в прошлый раз, херов кровосос. Думаешь, я позволю тебе выиграть дважды? Хах, да я от тебя оставлю сплошное мокрое место...       Угрозы от оборотня воспринимались как должная часть жизни вампира, который, в свою очередь, молчал, игнорируя ядовитые всплески агрессии. Это злило Кацуки, брови сдвинулись к переносице, рука замахнулась для удара. Шото смог перехватить ее, выворачивая, больно надавливая. Послышался новый хруст, но Кацуки сдержал вой. -Ты ведь знаешь, что тебе самому придется разорваться ради победы,-еле слышно прохрипел кровопийца       Вампир уже хотел припасть клыками к оголенному плечу, но встретился с оглушающим ударом в нос. Кацуки отпрыгнул назад, выправляя руку обратно, пуская в ход нечеловеческую регенерацию. Оглушение прошло успешно. -Я подготовился, половинчатый. Теперь придется готовиться тебе!       Выпад, когти успевают впиться в жилет вампира, проходят через ткани одежды, резко дергают обратно, отрывая тонкие кусочки ткани. Двумордый слегка удивляется, этого мало. На показавшейся бледно белой коже остались небольшие царапины, рука вампира оказывается на горле Бакуго, срывает красный ошейник. Тот рычит, успевает податься вперёд, клыки прокусывают вражескую ключицу, челюсти норовят сломать кости. Рот наполняется кровью, которая стекает по подбородку звереющего оборотня. Спасая свое положение, вампир снова исчезает из лап врага, хватает его за хвост, откидывая от себя как можно дальше, сквозь заросли кустарника. Тушка Каччана теряется из виду. Чем больше крови вытекало из тела Тодороки, тем больше ему хотелось пополнить ее запасы, испив чужой. В голове начинает мутнеть, но регенерация позволяет не потерять настолько много, чтобы стать беспомощным голодным монстром. Шото давно не ел, кровь обычного зверя не стояла с человеческой на равных. Жажда, с которой тот посмотрел на Кацуки, смогла бы подчинить себе разум человека, но тот им не являлся. Оборотни будто были созданы для битв с вампирами, были неуязвимы к гипнозу, но часто попадались на трюки обаяния. Кацуки пробить этим очень сложно, особенно сейчас, когда тот уже поставил перед собой цель. Он пойдет к ней прямой дорогой, пускай без плана, с замутненным звериным разумом, не позволит оступиться самому себе.       Вампир решил нападать в лоб, перчатки порвались из-за выступивших когтей. Шото сам показал свой леденящий оскал белых длинных клыков, стал серьезен, от чего Кацуки ликовал: смог довести вечно холодного, как труп, врага, заставил показать эмоции. Он разрешает укусить его, но только для того, чтобы когти смогли впиться в вражеское тело, выпуская еще больше крови. Такой прием в прошлый раз использовал сам вампир, быстро забирая шанс на победу. Осознание ошибки пришло еще в тот момент, когда кожа почувствовала приближение опасности. Трава под половинчатым окрасилась в кроваво красный цвет, блестящий от света луны. Время будто чуть замедляет свой ход, давая время на осознание ситуации, указывая на шанс сделать ход. Понимая свое неустойчивое положение, Тодороки хочет взять преимущество в воздухе, нападая оттуда, где враг просто его не достанет. Но, когда вампир распустил перепончатые крылья из-под плаща и собрался взлететь, Бакуго, обратившись в волка нестандартно больших размеров, словил того челюстью в прыжке, впиваясь в ребра клыками, прокусывая тонкую кожу. Рот наполнился кровью, ее запах заполнил все рецепторы, только звериная жажда не сходила. Хруст костей и обмякшее тело, выпущенное из мощных челюстей, было сброшено на землю. Снова настала тишина, Кацуки ждал каких-то движений, выпадов, но все уже закончилось. Быстрее, чем в прошлый раз.       Тодороки не шевелился, его грудная клетка была сломана, кости сами впились в лёгкие, которые заполнились кровью. Она уже струёй стекала с уголка губ половинчатого, какое-то время не собираясь останавливаться. Земля под тем стала незамедлительно пропитываться алой жидкостью. Встав в победную стойку и подняв звериную голову вверх, оборотень издал громкий победный вой, оповещая всю округу о своем превосходстве на новую ночь полной луны. Но, после этого, обернулся снова человеком. К сожалению Кацуки в который раз разорвал обращением одежду, но ходить нагишом по пустому лесу было привычным делом. Казалось, вампир повержен, мертв. Забавно каждый раз думать о смерти в отношении к Шото, ведь вампиры-ходячие упыри, холодные как лед, отринувшие человеческие эмоции, не знающие любви. Бездыханное белое тело, чуть голубеющее как снег под освещением полнолуния, окровавленная белая рубаха, разорванная в клочья. Выступающие кости, струи крови. Весь набор.       Бакуго долго смотрел на своего противника, изучая тонкие черты лица, слегка впалые щеки, смертное спокойствие. Чуть приподняв вампира руками, оборотень прокусывает свою губу, сдвигает брови, выказывая недовольство от ситуации. Часть его ненавидела эту процедуру, когда просто добить злейшего врага ты не можешь и даришь ему жизнь, но другой это явно нравилось. Губы припадают к холодным губам, заставляя испить чужой крови. Поначалу Шото никак не реагирует, лежа бревном без признаков жизни, потом слышится глоток, ещё один, уже сам тянется к неестественно горячим губам. Бакуго не отталкивает, понимает, что для регенерации нужно больше, чем просто много. Язык скользит по губам, встречается с языком врага, переплетается вместе с ним. Становится совсем жарко, даже как-то неожиданно со стороны холодного половинчатого.       Оторвавшись от кровососа с силой, алые глаза стремятся снова посмотреть в гетерохромные. Встречаются взглядами. В земках врага снова сияет алый огонек жизни, но сражаться Шото не сможет: Кацуки повредил жизненно важные органы, на их регенерацию уйдет большое количество сил и времени. Одного кровавого поцелуя мало, оборотень это понимает. В голове Шото пустеет, желанная кровь приятно пьянит, лёгкая боль в теле напоминает, что тот ещё жив. Вампиров принято считать за живых мертвецов, однако Тодороки был таким на одну лишь половину, в чем были свои преимущества и минусы.       Вампиры и оборотни вели войны уже многие столетия. Чтобы перевернуть сражения в свою пользу, граф Дракула, именуемый Энджи Тодороки, взял на себя ответственность создать оружие, что сможет завершить битву в пользу кровососов. Покорив смертную женщину, тот добился своего, хоть прекрасная дева умерла при родах от потери крови. Малыш получился с большим потенциалом и мог исполнить волю своего отца, но видел бы он его сейчас...       Когтистые лапы срывают остатки одежды на теле кровопийцы, клочья разлетаются вокруг, как и самообладание. Тодороки не нравится это, но осознает, что всегда может добраться до своего убежища в облике мыши, когда одежда не нужна вовсе. Спускает пса с поводка. Язык оборотня скользит по израненному телу, проглатывая кровь врага с неутолимой жадностью, в каждом действии чувствуется желание завоевать и подчинить себе, сделать как можно ближе, слиться. Слюна Кацуки вызывает заживляющий эффект, что было приятно, зато оставляемые им укусы проходили день, иногда даже два. Необходимость в новых метках проявлялась у каждого из них тогда, когда они встречались лоб в лоб, без возможности повернуть назад. С самого начала эти двое ненавидели друг друга, однако один спонтанный случай перекосил жизнь каждого, до конца веков повязав своеобразным договором. Победитель одной из враждующих сторон владеет над проигравшим. В свой первый бой эти двое вышли на ничью, тихо разойдясь, готовясь к новой битве под полнолунием, когда силы ключом били из каждого отпрыска. Иногда битвы заканчивались только под восход, от чего приходилось тащить проигравшего к своему логову, только после этого приступая к получению награды. Из-за своей природы, вампир спокойно переносил солнце, поэтому проблем у них никогда не возникало. Кажется тот почувствовал, как с него стремительно снимают штаны, язык ведет мокрую дорожку по внутренней чувствительной стороне бедра, кусая мягкую кожу, впиваясь засосом. Этот прием отрезвляет, вампир дергается, цепляясь рукой за светлые волосы, что свалялись после долгого бега по лесу.       Они не говорят ни слова, используя лишь взгляды и движения. Глаза Бакуго жгут как костры инквизиции, кожа будто сама собой начинает плавиться и гореть изнутри. Алыми бутонами распускаются засосы на белом, словно молоко, теле, руки сжимают волосы сильнее, слышится тихий стон. Каждый раз оборотню нравилась эта часть битвы, что сравнивалась им с поеданием добычи, лишь в другом смысле. подхватив Тодороки на руки, уткнув того в свою шею, Кацуки быстрым бегом устремляется к своему логову, не желая давать хоть один намек на то, что кто-то кроме него может урвать кусок добычи сегодняшней охоты, даже смотреть, думать, дышать им. Это лишь его трофей. Острые клыки прокусывают кожу не сразу, по началу колеблясь, отнекиваясь, не принимая. Ощущение быстро бегущей крови в венах и запах кружат голову, из-за чего вампир со временем снова сдается и принимается за трапезу. Глотает алую, островатую по вкусам вампира кровь, но она так приятно обжигает, словно в теле у оборотня сплошной отборный алкоголь. Голова становится тяжелее, тело наливается свинцом. Приятное чувство регенерации и жизни внутри себя. Сердце Тодороки наращивает темп ровно до того момента, как пульс становится девяносто ударов в минуту, температура тела тридцать шесть.       Дверь скрытого в чаще леса деревянного домика почти срывается с подржавевших от сырости петель, когда оборотень дёргает за ручку. Стая ночует под домом, где Кацуки сам оборудовал мягкие лежанки и пристанища для выводка. Те никак не реагируют на движения хозяина, продолжая сторожить от непрошеных гостей логово. Закрыв за собой несчастную дверь, оборотень понимает, что Шото успел поесть вдоволь, значит точно восстановлен настолько хорошо, что его можно трогать как угодно и где угодно. Свалив обмякшую голую тушу на своеобразную кровать из мехов животных, Кацуки нависает сверху. Вампир тяжело дышит, пытается спрятать лицо под разномастной челкой. -Ты так давно не ел, что уже голову теряешь? Хах, значит победа досталась мне легко. Не воспринимаешь своего врага всерьез и пренебрегаешь осторожностью?       Черные когти оборотня втягиваются обратно, исчезают, становясь похожими на человеческие. Когда Шото хочет ответить что-то явно колкое, в его чуть открывшийся рот вставляют два пальца. -Соси, кровосос.       Вульгарность слов и действий, Шото к этому привык, но специально прокусывает палец оборотня клыком, но чтобы тот не пошел на грубость, берет пальцы полностью, заставляя дернуться. Это могло бы продолжаться ещё очень долго, но Кацуки берет верх и проявляет самообладание. Пальцы покидают рот, слюна чуть окрашена в алый кровавый цвет, тянется тонкая ниточка. Каччан касается половинчатого между ног, заставив вздрогнуть всем телом, найти силы морально подготовить себя, пока Бакуго готовит его физически. Сначала лёгкие движения вокруг кольца мышц, осторожно введённый палец.       Пускай вампир мог регенерировать, оборотень не стремился рвать того как тряпичную куклу. Наоборот, глотая комки в горле, скрипя зубами, он продолжал растягивать дырку, что снова и снова становилась тугой как в первый раз из-за регенерации организма. Кровосос редко пользовался своим телом как это делают люди. Желудок мог не требовать пищи, соответственно внутри не было ничего кроме жара и влаги. На первых парах Шото был мертвецки холодным, но после того, как Кацуки стал заставлять пить его кровь, тело начинало функционировать, температура подниматься. Мало кому захочется трахать живой труп.       Второй палец вошёл в более податливое тело, послышался тихий сиплый стон. Ухо Кацуки дернулось, улавливая сбитое дыхание половинчатого. Тот, как назло, сдерживал позывы что-либо произнести, это злило. Внезапно оборотень нашел то, что заставляло кровопийцу биться в судорогах и кричать шлюховатым голоском. Одно легкое нажатие, половинчатый успел прикрыть рот, но тело его изогнулось так, что можно было пересчитать ребра под натянувшейся белой кожей. Терпение спадало на нет, хотелось поскорее войти и овладеть, выбить весь воздух, довести до оргазменных судорог. Бакуго сделает это, никто не сомневается в нем.       Третий палец, вампир как назло соблазнительно сжимал и разжимал их, не в силах свести тонкие ноги. Бакуго облизал пересохшие губы, церемониться с половинчатым нет сил, но он все ещё хочет услышать то, что сорвёт спусковой крючок внутри него. Ради этого тот готов ждать. -Бакуго...-Шото нехило хрипит.       Оборотень поднимает затуманенные возбуждением глаза, встречаясь с манящим, дурманящим взором вампира. -Хватит,-Шото пытается собрать себя и сказать это, но удается тихо, через силу,-войди в меня.       Крючок спущен, что-то щелкает у оборотня в голове, рассыпается вдребезги, растекается по телу микрочастицами. Он уже не помнит, когда успел поставить вампира раком и войти на всю длину разом, выбивая из податливого тела вампиреныша громкий вскрик, в котором содержатся и ноты боли, и ноты наслаждения. По звериной привычке, Кацуки кусает плечи и шею половинчатого, оставляя все больше и больше своих меток, вгрызается в загривок. Толчки сначала неловкие, рваные, затем оборотень нашел в себе силы взять разум хоть в какой-то контроль, найти темп, угол, при котором головка будет биться об простату. Шото стонет сладко, стыдливо прячет под растрепавшимися волосами свои гетерохромные глаза, не может сдержать позыва тела отдаться. Словно сучку Кацуки вжимает его в постель, давя своим весом. Тодороки не хрустальный, тот это знает, поэтому звереет с каждым движением.       Внезапно Шото оказывается перевёрнутым лицом в лицо к оборотню, но избегает контакта глаз, снова скрывая выражение своего лица. Бакуго рычит, скалится, показывая весь острый набор своей челюсти. Неповиновение его не устраивает. Подхватив под коленки, встаёт с кровати и резким движением своим телом прижимает на весу двумордого к стене, начиная трахать на весу. Это сводит с ума, клыки вампира снова пронзают толстую грубую кожу, но ничего не останавливает дикость оборотня. Задница начинает принимать его с благодарностью, желанная кровь становится ещё более обжигающей и пьянящей, голова идёт кругом. Развязные стоны и вскрики наполнили весь дом, руки половинчатого обнимают спину Кацуки, царапают. Кровь течет, не регенерирует, все силы уходят в место ниже пояса.       Какая-то часть Шото боится, что оборотень из-за несдержанности начнет обращаться в самом процессе, а после обращения остановиться не сможет. Каждый раз, когда Кацуки рычит, его когти удлиняются, промежность становится чуть больше из-за прилива крови, половинчатый сжимается ещё сильнее, от страха и наслаждения. Бакуго смотрит прямо в это покрасневшее лицо, слушает грязные стоны чувствительным острым слухом. Каждая частичка тела уже поглощена этим зрелищем поверженного им врага, который готов сломать позвоночник, выгибаясь дугой от экстаза. Внизу слышны громкие хлюпающие звуки, в лёгких ни грамма воздуха.       Будто вечность проходит перед глазами, но испаряется в тот момент, когда они изливаются одновременно. Бакуго нравилось делать это именно внутрь Тодороки, входя по самое основание, доходя до волчьей сцепки. Из-за этого вампира будто током бьёт, заставляя кончить ещё раз, глаза закатываются назад. Пошатнувшись, удерживая внезапно отяжелевшую тушку кровопийцы, Кацуки ловит головокружение, но успевает приземлиться в мягкую кровать. Вампир отключился сразу, как раз солнце стало всходить на небосвод. Они потратили свою ночь       Он не должен ничего к нему испытывать, ведь вампиры его естественные враги. Каждый раз Бакуго пытается убедить себя в этом, видя измученное, мокрое от слез, пота и крови лицо. Волосы свалялись, прилипли ко лбу, из-за чего желание заправить их возрастает настолько, что Кацуки делает это. Не понимает себя, но не отпускает вампира из своих рук. Оборотень не может сопротивляться, сон овладевает обессилившим телом. Оборотень знает, что когда очнется-вероятнее всего двумордого не будет рядом. Вероятнее всего лишь на следующее полнолуние, когда настанет час, они снова сольются в смертельной схватке, чтобы в конце слиться полностью. Глаза слипаются, приходит темнота, собственные мысли утихают. Кацуки заснул, держа в объятьях сильных рук своего самого злейшего врага.

***

      Мидория смог принести все ингредиенты как раз в тот момент, когда из леса послышался пронзительный громкий вой. Очако все это время смотрела в его сторону, но через несколько секунд после сигнала победы оборотня смогла повернуться к Изуку. -Значит, он сдержал свое слово. -Какое слово?-ведьма слегка вздрогнула. -Он приходил несколько раз на кладбище и говорил о том, как Тодороки кун одержал победу. Мне пришлось чинить несколько надгробий после этого, но, я знал, что так будет. Кацуки никогда не бросал слова на ветер. -Да, ты прав. С Тодороки точно все будет хорошо?       Очако не знает, Деку догадается, но молчит и не влезает лишний раз в это непроходимое болото. -Он крепче, чем кажется. Его силы во многом превосходят чьи-либо. Для битв с Каччаном это лучший вариант. Но вряд ли мы увидим кого-то из них ближайшие несколько дней. Раны после такого долго затягиваются, запах крови после них долго выветривается. Иногда я чую его даже на кладбище. Ладно, давай не будем о плохом, хорошо? Я все принес. -Что ж, спасибо тебе за помощь, ты снова выручил меня, Деку.       Ведьма дарит беззаботную улыбку многовековому приведению с заброшенного кладбища, тот лучезарно улыбается в ответ и спешит скрыться в своем склепе, пока солнце не осветило кладбище своими лучами. Снова Мидория погружается в сон до того момента, когда его снова позовут. Но он знает, что скоро один из них придет к нему, даже просто так, может, поговорить, или побыть там, где безопасно, тихо, собрать мысли в кучу. Эта территория была пристанищем, что не доступна смертным. Глаза цвета изумруда закрываются, сырость и тьма сгущаются. Сон приходит к нему, принося ощущение долгой тьмы. Мидория засыпает в родной фамильной могиле.