four times around the sun

Марк где-то в другом городе – забавно. Донхёку всегда казалось, что в полдень летом все вымирают. Без Марка в его городе ещё страшнее, он один на один с пустынными улицами и дрожащим асфальтом. Небо искусственно-синее, и возможно всё это симуляция. И Донхёк проснётся. Донхёк просыпается изо дня в день и, едва разлепив глаза, выискивает сообщения от Марка. Они всегда полны предвкушения и счастья, и Донхёку становится противно до тошноты. А почему я не смог? Он отписывается Марку и валяется часами, крепко зажмурив глаза. От почти что круглосуточного втыкания в экран кружится голова. У него сейчас буквально горящий взгляд, и вечерами, когда он выходит за продуктами, ему кажется, что даже солнце холоднее его уставших глаз. Вообще-то, на фотографиях от Марка небо такое же искусственно-синее, солнце слишком яркое, и трава тоже сгоревшая. Но Донхёк понимает, что Марк видит это всё сквозь радужную призму. И что траву на космодроме сжигает не только солнце. Они не провели с Марком ни одного лета вместе, но, когда Донхёк закрывает глаза, он чувствует остывающий бетон под собой, тёплые и подрагивающие пальцы Марка рядом со своей рукой и видит розовый-розовый закат. У Марка розовые-розовые губы. а нашивка на его форме синяя-синяя. а Донхёк уже в осени: кожа серая, волосы рыжие. в этом калейдоскопе, казалось бы, прекрасных цветов, всё смешивается во что-то уродливое и неправильное. Такого цвета не должно быть в природе. Таких мыслей не должно быть в голове у Донхёка. Такие чувства – неправильные. Донхёка раздражает кобальт, раздражает выгоревшее всё. У Марка волосы иссиня-чёрные, он загоревший и похож на сына Посейдона из книг, которые они обсуждали в одиннадцать. Дело не в расставании. Дело не во взрослении. Просто есть что-то недосказанное, есть обида. Донхёк лучше Марка. Так говорят оценки. Сердце Донхёка говорит обратное. И он завидует. Марку совсем не грустно, для него Донхёк – никто. Откуда эта слабость? Почему всё вокруг стало Марком, завертелось. Марк ведь не такой человек. Он не подходит Донхёку. Хотелось кого-то умного, холодного, а получился Марк Ли, у которого вся жизнь – сплошное недоразумение. Зато, если Марк сгорит в стратосфере, все проникнутся его историей. Донхёк надеется поймать пепел, когда он посыплется с неба. он знает, что это невозможно, он не Марк и даже теоретически такого не допустит, но в его снах сквозит что-то чужеродное, что-то глупое и такое же улыбчивое. Лучше бы Донхёк остался с физикой и астрономией. Интенсивность чувства и траекторию настроения не посчитаешь. Когда сквозь помехи раздаётся мягкое, но восторженное «привет», у Донхёка подгибаются колени. Он молчит немного, надеется, что Марк спишет на задержку, и, не рискнув прочистить горло, пищит: привет. И всё возвращается на круги своя. Донхёк накручивает провод на палец, облокотившись на прохладную бледно-жёлтую стену. Она того же цвета, что и ненавистное солнце, но сейчас – хорошо. – Тебе идут помехи, – говорит Донхёк. «Они делают твой голос мягче» остаётся у него. – Что? – Марк неловко смеётся, – Ты стал поэтом? – Заткнись, Марк, – Донхёк чувствует какой-то тупой укол в сердце, но улыбка возвращается на его лицо, – Не моя вина, что ты такой эмоционально ограниченный. Марк рассыпается на напоминания о том, что он вообще-то готовится к полёту в космос и что они выиграют космическую гонку, а Донхёк смеётся до слёз. Он снимает набухшую каплю с уголка глаза одним пальцем и севшим голосом говорит, что Марк не мог его в приставку обыграть, какая космическая гонка? И Марк гнёт своё, тараторит, и Донхёк думает, что если он достаточно сильно прильнёт к стене, то почувствует Марка с другой стороны. Он закрывает глаза и видит, как Марк в смятении тянет провод на себя – того и гляди порвёт. Ему идёт форма, он в ней такой простой, но такой красивый. Донхёк даже не считает космос красивым – на снимках он пугающий и пустой. Бесцветный. А ещё там никто не услышит, как ты кричишь. И без марка внутри формируется чёрная дыра. Донхёк в бреду думает отдать себя на опыты, чтобы люди научились создавать вакуум на Земле, ведь он у него в грудной клетке. Во снах Донхёк видит Марка по телевизору, его улыбающееся лицо крупным планом, бесконечно счастливое. Он тычется в экран и чувствует пушистое покалывание электричества. Его грубо отталкивает брат, в ушах звенит «вперёд!», и Марка больше нет на Земле. Но он жив. Какой-то парадокс даже, думает Донхёк и падает на ковёр. Вокруг все прыгают, обнимаются, юбка матери кружится в замедленном действии, солнце тягуче скрывается за их вознесёнными к белому потолку руками. «Донхёк!» Позовите меня хотя бы диспетчером, думает Донхёк, уткнувшись в подушку и пытаясь выдавить из себя хоть какие-то слёзы. У нас даже есть позывные. Шея и щёки горят, и вспоминаются не менее обжигающие слова Марка. – Я слетаю к звёздам, даже к Большой медведице, – сейчас май, и Марк ещё рядом, хотя одновременно уже неумолимо далеко. Донхёк закатывает глаза, а Марк нажимает на его родинки по очереди, – И если я узнаю, что мир – большой Донхёк, это будет ужасно. Он улыбается, обнажая зубы, но как бы Донхёк не искал в этом угрозу, он видит только радость. И вообще-то, они оба не романтики. До определённого момента Донхёк не видел никакой прелести в их воспоминаниях, в юности, он вообще об этом не задумывался. Приходится просить мать дать ему коробку с фотографиями. Он заляпывает всю плёнку потными пальцами и не может ничего разглядеть даже на солнце. Он везде ужасно серьёзный, будто весь мир держится на его плечах. У Марка на абсолютно всех фотографиях глупая улыбка. Фотографию Марка с выпускного он стыдливо прячет в карман, будто ворует. За Марком ничего не видно, вспышка вычертила его на фоне непроглядной черноты. Возможно, у Донхёка в голове сейчас всё абсолютно так же. Всего этого слишком много, и донхёку хочется уже, чтобы это всё закончилось, ну пожалуйста. В то же время хочется позвонить Марку и сказать, чтобы он оставался. Каждый раз, когда он снимает телефон и слышит голос Марка, мир превращается в центрифугу. И Донхёку не сказали, сколько он здесь, сколько продлится их разговор и когда Марк уже улетит и он сможет попробовать двигаться дальше. Осенью, когда ещё жарко, Марк улетает, оставляя Донхёка со своими закупоренными чувствами на земле. Он смотрит старт не по телевизору, а вживую. У него трясутся ноги, руки, подбородок. некрасиво и жалко прыгает губа, пока вокруг прыгают красивые сотрудники космодрома. Ветер сбивает с ног, и Донхёк падает на горячие плиты. Слёзы даже испаряются, когда падают на неё. ему страшно поднимать голову, чтобы посмотреть на угасающую где-то в синеве точку. Но пока есть надежда. Возможно, он вернётся.