Давно простил

Кто бы знал, что все эти две недели Тёмный горевал отнюдь не по прекрасной Елизавете Андреевне, которую обезглавили прямо на его глазах. Может, ему было немного жаль девушку, но ведьма полностью заслуживала такой расправы за свои деяния. Заливая в себя пятую бутылку вина, Николай Васильевич думал не об этих белоснежных, бархатных девичьих ручках, а о сильных, мужских, усыпанных дорогими перстнями, руках. Они внушали чувство безопасности и иллюзию, что дело совсем уж и не такое смертоносное, как показалось. Не из-за прекрасной графини Гоголь лил слезы чуть ли не каждую ночь, забываясь беспокойными снами и кошмарами. В этих кошмарах его гость приходил в алом пальто и черном цилиндре, со своим замечательным оружием наперевес. Смотрел насмешливо своими сводящими с ума карими глазами и в тысячный раз спасал его от виселицы. Но когда Никоша бросался ему навстречу, то гость исчезал. А на его месте появлялось нечто ужасное и безобразное, распространяющее такое зловоние, что Никки даже во сне становилось трудно дышать. Юноша просыпался в панике. Иногда настолько сильной, что Яким приходил успокаивать своего барина, шепча что-то про Данишевскую. Да к черту Данишевскую! Не о ней бедный писарь мыслями вот уж вторую неделю мучается в саморазрушении и истериках! Никто не знал и никто не замечал этого – кроме Якова, который догадался о чувствах писателя даже раньше, чем сам писатель. И можно было бы сказать «следователю все равно»… Но это было с точностью да наоборот. Гоголь, наравне с тем, что сильно злился, обижался, ненавидел – так же сильно любил Якова, который без всяких зазрений совести использовал его. Но, как оказалось, так считал только сам писатель. Потому как из-за столь захлестывающих все сознание чувств не замечал очевидного. Например того, что, когда Яков понял ненужность Гоголя Всаднику, он мог бы оставить того на растерзание народу, но нет, спас же. Мог бы уйти, чтобы самостоятельно выведать у Всадника все, что нужно - тем более времени в обрез было - но остался и все разъяснил Николаю. Даже взял с собой. И все равно Яков же не договаривал, а значит… врал. И, наверное, единственное сказанное им, что не было ложью - это признание о глубокой симпатии, которое Николай в тот момент пропустил мимо ушей от шока. У юноши две недели ушло на то, чтобы понять: он не хочет забывать все произошедшее на хуторе. Не хочет забывать тех людей, которые остались верны ему, и наверняка будут помнить о нем до конца своих дней. Решение написать книгу пришло не сразу. Но когда Гоголь взялся за это дело, о Гуро он не оставил ни строчки. Никаких упоминаний. Просто потому что писатель бы не смог. Он, конечно, был в силах опустить некоторые детали, но следователь для него стал кем-то или чем-то личным. Этим не делятся при знакомстве, этим не делятся вообще никогда. Ты несешь этого человека в своем сердце на протяжении всей своей жизни и умираешь, унося память о нем с собой в могилу. У каждого есть такой человек. Он всегда появляется. Последующие два года для Николая Васильевича, как ни странно, были наполнены радостью. Его книгу приняли хорошо, его самого приглашали на все балы и приемы, некоторые он устраивал сам. В общем, купался во внимании и всеобщем обожании. Ну и куда же без чтений своей книги! Ведь всем хотелось ее услышать именно из уст любимого писателя. От имени Якова Петровича уже не щемило в груди, хоть его имя он слышал только у себя в голове да во снах. Но однажды он услышал его от Александра Сергеевича. Вот и приехали. Спокойная жизнь. Пушкин сделал одно предложение, от которого Николай вряд ли когда-нибудь отказался бы, будь он даже на сто процентов уверен, что Яков забыт и в прошлом. Желание хотя бы еще раз взглянуть в эти темные глаза оказалось сильнее всех бывавших когда-то прежде мечтаний - и Гоголь кивнул, согласившись. Он не знал, что скажет Якову при встрече. Но был уверен в том, что отомстить надо. Проблема заключалась только в одном: Гуро был слишком умен и хитер, найти было сложно. Но Николаю удалось. Одному ему. За два долгих года он смог обуздать свой дар, научился контролировать его. Полное понимание преступника вкупе со своей темной силой дали писателю просто немыслимый результат, поэтому он решил действовать один, независимо от всех. Но не стоит забывать, кто такой Яков. Коля помнил об этом и прекрасно понимал, что Гуро захотел этого. Позволил его найти. Только одному человеку. Маленькая деревушка в глуши Российской Империи. Да, Якову с его любовью к роскоши многим пришлось пожертвовать - но с его планом это было необходимо. Гоголь долго стоит, гипнотизируя взглядом дверь, решаясь на ответственный шаг, а затем осторожно отворяет ее. Револьвер в полной боеготовности. Сердце Никоши стучит как бешеное, и ему кажется, что слышит это вся деревня. Наконец, решается, заходит в эту богом забытую хатку, ходит по комнаткам и видит причину всех своих теперешних страданий и разочарований. Рука с оружием тут же взмывает вверх, направляя револьвер на мужчину. Он стоит спиной к Николаю, склонившись над столом и рассматривая бумаги. Гоголь чувствует: он слышал, как писарь вошёл и знает, что он здесь. Ухмыляется. — Ну-с, здравствуйте, Николай Василич, — Яков поворачивается к нему. Пронзительный взгляд карих глаз впивается в Гоголя, а тот в свою очередь смотрит в ответ не менее серьезно, изучая человека из его прошлого. То же самое пальто, та же трость... Все то же самое - за исключением пары седых волосков, но причёска так же идеально уложена. Даже улыбка. Он все такой же идеальный до невозможности. Коля держится, хоть и чувствует, как внутри все рушится. Все построенные за два года стены. — Яков Петрович Г-Гуро, — голос предательски дрогнул, но рука тверда и только крепче сжимается на револьвере, палец ложится на курок. Вот-вот выстрелит. Надо изложить все четко и по факту. Как можно скорее. Иначе… — За совершенные преступления, которые были вовсе и не во благо Родине, вы приговариваетесь к смерти. В ответ лишь снисходительный смех. Яков совершенно не боится, ведь знает, что бояться нечего. — Душа моя, входить без приветствия - невежливо, это раз. А два... Это кто же соизволил меня приговорить? — усмехнулся следователь. — Суд. — А почему я не присутствовал? — И без вашего присутствия все понятно было, — фыркнул Николай, не понимая, почему до сих пор не пристрелил его. — Раз вы бездействуете, дозвольте уж ещё один вопрос. А вы сможете? — Гуро медленно начал подходить к Гоголю. — Сможете пустить в меня пулю? — Смогу. Надо было меня тогда оставить умирать, — тут же отозвался юноша, заметно нервничая. Мечется душа его - видно. Он должен чувствовать ненависть к своему бывшему наставнику, но... Он не чувствовал. И это пугало. — Я не мог, Николай Василич. И вы лучше меня знаете, почему, — вновь улыбнулся Гуро, делая ещё шажок навстречу Никки. — Нет, не знаю. Вы... Вы использовали меня. Я переживал, я скорбел, а вы... — Гоголь закипал, нервничая ещё больше. Его начинала бить мелкая дрожь, а дыхание участилось. Все барьеры разрушены, и он будто бы вернулся на два года назад в Диканьку, где был таким же невинным и неуверенным, запутавшимся в себе, начинающим писателем. Этим он и приглянулся Якову, этим и изменил его решение. — Отнюдь нет, — резко прервал надвигающуюся истерику писаря Яков. Помогло: Николай аж дернулся и притих. — К сожалению, вы, голубчик, так и не научились замечать очевидных вещей. Никто вас не использовал с самого начала. Заметьте, не я вас потащил - наоборот, даже не предлагал. Я передумал и не хотел, чтобы Всадник до вас добрался. И все же... Даже если я и по глупости своей взял вас собой - по вашей же просьбе! - все ещё лелея надежду отдать вас, Николай Василич, в когтистые лапы нечисти, то все равно все планы были испорчены. Моими же противоречивыми чувствами по поводу вашей личности. И это ох как раздражало, уж поверьте. — Но мы же... Слышали. Я и Александр Христофорович, — упирался бедный Гоголь, который и вовсе уже ничего не понимал. Ну почему, почему руки не слушаются, почему он никак не может спустить чертов курок? Почему ему хочется слышать этот временами и строгий и снисходительный голос все время? — Вы Лизе говорили, что... — Мало ли что я говорил, молодой человек, — опять перебил следователь, вновь делая шаг к Коле. Теперь он стоял вплотную. Дуло к сердцу. Один смертельный выстрел, и все будет кончено. Но Яков был спокоен, в отличии от писателя. — Мне же нужен был секрет бессмертия. А она любит... Любила вас. Надо было лишь найти, чем надавить - и все. Дело, как говорится, в шляпе. А теперь, Николай Василич, спускайте курок. Отомстите мне за вашу обиду. Повисла напряжённая тишина. Николай смотрел на слабо улыбающегося Гуро, поджав губы. Внутри - буря эмоций, начиная от непонимания и заканчивая тягучей неприятной болью в груди. Он заслужил, точно заслужил этот выстрел на поражение. Прямо сейчас. Ещё немного... Но нет. Рука безвольно опускается вместе с револьвером, а следом оружие с громким стуком падает на деревянный пол. Гоголь даёт слабину, плачет и позволяет давно желанным рукам увлечь его в объятия, которых тоже не хватало за все время их знакомства, а особенно там, в Диканьке. Он не смог, как и говорил Яков. Забытые чувства захлестнули Николая с новой силой, и вот он уже доверчиво жмется к сильному стану. Они довольно продолжительное время стоят в полутьме, царящей в этой хатке. Яша гладит писаря по спине, успокаивая, а затем приподнимает голову юноши, стирает горючие слезы, любуется красивыми глазами своего мальчика и увлекает в поцелуй, на который Гоголь неуверенно отвечает. Солоноватый привкус от слез Гуро смакует еще очень долго, а Коля потихоньку сходит с ума от дорогого парфюма следователя. За два года он тоже не поменялся. Николай боится, что это очередной кошмар, и мужчина сейчас вновь пропадет, а потому вцепляется в него и сам тоже старается быть как можно ближе, а заодно запомнить этот момент на всю оставшуюся жизнь. Оба отстраняются. Гуро все ещё поглаживает своего мальчика по щеке большим пальцем, разглядывает лицо. Цвет определенно здоровее с их последней встречи – наконец-то не такой бледный, как у трупов в анатомичке Бинха. А Никки уже во всю улыбается бывшему наставнику. Все изложенные факты проносятся у него в мыслях, собираясь в единое целое, как паззл, даря наслаждение от осознания того, что Гуро говорил правду. — А чего не пристрелили-то, Николай Василич? — с усмешкой интересуется Яков. И остаётся удовлетворен ответом. В принципе, он так и думал. — Потому что уже давно простил.