Искушение

Токио, как казался ранее, всегда был опасным, но и в тоже время скучным городом — ну не то это, не то. Да, были гули, даже были сильные гули, но ему всегда было скучно, и он ничего не мог с этим поделать — это не лечилось. И тогда он встретил одну старшеклассницу, что с загнанным, скрываясь за презрительным взглядом, смотрела на подростков, что-то бурча себе под нос. И Джузо стало интересно причина ее ненависти, ведь, как потом он увидел, в нее кинули то ли камнем, то ли чем-то другим, а она, всхлипывая, прокричала им какие-то проклятья, что-то говоря о Боге и о том, что всем им заготовлено в аду особое место. И убежала, а он ушел. Но спустя несколько минут, спокойно так себе шагая, меряя асфальт длинными шагами, он услышал плачь, а потом увидел знакомые черные и грязные волосы — на ее голове будто бы птицы гнездо смастерили. И Сузуя не смог сдержать свой звонкий и громкий смех, который в ту же самую секунду разнесся по всему переулку и застрял в голове у этой старшеклассницы. Икари тогда повернула свою голову в его сторону и, плача, дрожащим голосом спросила скорее всего у самой себя: — П-почему вы все вс-сегда н-надо мной смеетесь? — ее немного корявый нос, будто бы его кто-то хорошо так сломал (или так оно и было), уже от безудержного плача стал красным-красным, а глаза уже слепались из-за слез, которые девушка пыталась вытереть. И это вызывало отвращение. Он фыркает, а потом, безразлично на нее посмотрев, засунув руки в карманы штанов, медленно подошел к ней. — Потому что ты скучная, — дает ответ на ее вопрос, резко наклонившись, от чего девушка отшатнулась — явно испугалась. На его бледном и таком женском лице появилась широкая, что растянулась чуть ли не до ушей, улыбка, и он, выпрямившись, развернулся, уходя. А Икари лишь прекратила плакать, но он отчетливо услышал что-то про ад, который донесся ему вслед, на что Сузуя лишь закатил глаза — эти глупые люди еще не знают, что ни какого ада нет. Опять он ее увидел ровно (как странно) через неделю, в том же самом месте — парке, где девушка, брезгливо смотря на мимо проходящих людей и разных парочек, смешно морщила от отвращения лицо, сидя на лавочке с Библией в руках. И ему стало очень интересно что это за книга у нее такая странная и толстая, поэтому, бесшумно подойдя к ней сзади, наклонив набок голову, спросил: — А что это за книга? Девушка испуганно обернулась назад, положив на грудь, где было ее сердце, руку, будто бы прихватило. Но быстро отошла, нахмурив брови и пытаясь всем видом показать ненависть ко всем этим «грешникам». — Библия. — Интересно? А про что она? — выхватив Библию, Джузо стал внимательно рассматривать ее со всех сторон, прищурив глаза. Икари смотрела на него с недоверием, ведь как так — человеку и интересно, что она там читает? Вот это да, и правда странное событие в ее жизни. Но она, вопреки всей ненависти, на миг забыв об этом, будто бы вновь расцвела, радуясь, что хоть кому-то интересно, быстро все пояснила, а парень продолжал рассматривать и листать Библию. — Бог? Хм, звучит… Интересно, — произнес Джузо совсем неуверенно — не то, чтобы книжка вызывала после детального осмотра уж такого вот огромного интереса, но то, что там рассказывала девчонка с горящими непонятными и живыми искрами, было немного забавно. И она явно была той еще фанатичкой. — Давно читаешь? — Я ее уже больше двадцати раз прочитала! — как-то радостно — непривычно для нее — произнесла Икари, но это было в первый и последний раз, ведь с тех пор, как они начали немного общаться (это нельзя было назвать общением, это что-то типа принуждения, если так можно выразиться), Икари с каждым днем становилась все мрачней и мрачней тучи. И тут сказывалось то, что над ней издевались в школе, где Икари была что-то типа «козлом отпущения». Тем самым козлом, что не может дать отпор, а лишь мечтает, чтобы ее мучители сдохли в страшных муках. И Икари каждый раз шепчет, думая, что ее никто не слышит, о том, что все они умрут, что настанет Страшный суд, и тогда все грешники сгорят в аду, а они попадут в рай. Ведь Джузо, судя по ее словам, девственно чист — он не совершает тех грехов, что делают люди (ведь Джузо не делает всего Этого, что девушка даже боится произносить — это грех). И пусть она пока не знает сколько из-за него было пролито крови как людской, так и гульей, он продолжает выслушивать этот бред, уже мечтая сжечь эту чертову библию — она явно плохо влияла на Икари. И он явно не понимал почему она так отчаянно верит в того, кого на самом деле нет. А ещё ждет спасения, но это так глупо. И он каждый раз говорит ей это в лицо, на что получает в ответ много разных «лестных» слов по тому поводу, что, если он продолжит в том же духе, то тоже попадет в ад. А потом она отводит взгляд, в котором хорошо видно грусть. Ту самую, что показывает настоящую проблему. И Джузо плохо, но немного, через силу, понимает, что она этого не хочет. Она хочет, чтобы и он попал в рай, как и она. И это так глупо. Но Икари все никак не уйдет. Икари постоянно напоминает ему о Боге и Библии, но не уходит. Икари, что верит в Бога. И Икари, что повесилась, не в силах больше терпеть это дурацкое искушение, то, что она умело отвергала все эти годы и ненавидела — любовь между людьми. Она долго терпела все издевательства и унижения над ней и ее верой в Бога, долго справлялась и как-то жила, но не выдержала этого отвратительного, давно сгнившего и отравляющего ее душу, что убивает с невыносимой болью все ее клетки внутри, чувства. И… Умерла. Умерла, оставив лишь свою долбанную и страшную Библию и предсмертную записку, где было лишь одно:

Эта любовь меня убивает. Прости, Джузо, но я больше не могу.

Икари-чан, что так ненавидела, когда Джузо ее так называл, ушла тихо и почти безболезненно. Ушла, оставив лишь одно непонимание, но не горечь и сожаление, а просто незнание Джузо о любви. Впрочем, она тоже ничего о ней не знала. Была слишком слепа и глупа. В общем-то, как и мы все.

Есть два пути избавить вас от страдания: быстрая смерть и продолжительная любовь. Фридрих Вильгельм Ницше