Нехватка сна

      Александр Христофорович Бинх был человеком образованным. О немецкой концепции зеленфаванте, родственных, так сказать, душ, ему слышать приходилось — да что там, она его сна лишала. В буквальном смысле. По словам ученых — а их словам Александр Христофорович был склонен доверять: чай, не суеверия какие-нибудь — эти самые родственные души настолько крепко связаны, что один не сможет спать, пока не ляжет другой. А зеленфаванте — в теории — есть у каждого.       И именно в этом заключалась проблема. Александр Христофорович Бинх любил порядок, спокойствие и когда его слушаются. Родственная ему душа словно назло то не спала по полночи, то засыпала посредь дня. И ведь проявилось это далеко не сразу, что плохо. Александр Христофорович успел повидать ни много ни мало двадцать один год счастливой, полной здорового сна жизни, как вдруг — раз! — и все превозносимые порядок, спокойствие и иже с ними полетели в топку белого каления.       Стоит ли говорить, что Александр Христофорович своего зеленфаванте терпеть не мог.       То, как плохо спят младенцы, он испытал на собственной шкуре, ночами буравя взглядом потолок и страдая от осознания, что это теперь на всю жизнь. Он даже пить пробовал — не помогало: никакой алкоголь не мог совладать с проклятой немецкой выдумкой. Не раз и не два Бинх клялся придушить свою родственную душу, но понятия не знал, как ее найти. В особо беспокойные ночи он не был против поубивать всех детей подходящего возраста, разом спасая и других подобных ему мучеников. По его мнению, такой поступок и благодарности от государя императора заслуживал. Но — не срослось. Порядок все же надо начинать с себя.       К тридцати годам уже довольно-таки дерганный Александр Христофорович начал тешить себя мыслью, что ну теперь-то постоянный сон к нему вернется. Девять лет — возраст приличный, можно и за голову взяться. Правда, ужасало само предположение, что это дитятко скоро еще подрастет и, не приведи господь, в гимназию поступит — и все, пиши пропало! А ежели родственная душа из приличной семьи — что тогда? Балы, приемы, званые вечера и карты до самого утра? В такие моменты Бинх искренне надеялся — почти что молился — чтобы его зеленфаванте оказалась какой-нибудь сельской девкой, глуповатой и страшной, чтобы уж точно никто не засматривался. Да, обидно. Да, противно. Но здоровый сон спустя столько лет как-то важнее.       Злость на якобы родственную душу превратилась для Александра Христофоровича в настолько обыденную вещь, что он привык к ней больше, чем к треуголке. Он не знал, как выглядит тот самый человек, живущий по абсолютно безбожному распорядку дня, но каждый раз, практикуясь в стрельбе или фехтовании, представлял себе его лицо. Совершенно абстрактное. Но зато страдающее — как страдал он все эти годы.       К сорока годам Бинх точно понял, что крепко связан либо с ленивым молодым барином, либо с трепетной девицей, которой давно пора замуж, а она все в обмороки падает. Причем к последнему он склонялся все охотнее и охотнее. Проверить это, конечно, он никак не мог, но через какое-то время бог или судьба привлекли в Диканьку двух господ дознавателей.       Нервный писарь, постоянно съеживающийся, как от удара, сразу его чем-то смутил.       Молодой человек со странной прической, бегающим взглядом и смешной фамилией Гоголь в первую очередь вызывал раздражение. Не столько внешним видом — нет, повадками и характером. Предчувствуя неладное, Александр Христофорович пригласил столичных гостей к себе и страшно взбесился, когда оба пренебрегли его гостеприимством, поселившись на постоялом дворе. В тот же день его тянуло в сон дважды, и, уснув, он будто гулял, не размыкая глаз, но ощущая под ногами сырую, липнущую к ногам землю.       Следующую ночь его лихорадило по-страшному, и ощущение чего-то плохого преследовало Бинха, не отпускало до тех пор, пока он не увидел сгорбленную, спешащую фигуру писаря, даже позабывшего свой плащ. Пуля еще не успела пройти сквозь голову Ганны, а Александр Христофорович на подсознательном уровне понял, кого спас.       Насмешливо хохочущий и хлопающий по коленке Гуро, кажется, тоже. Бинх не знает, как он догадался, Бинху дурно, Бинху хочется засыпать пороха в дуло и пристрелить уже Гоголя, но он сохраняет каменное выражение лица и идет за Тесаком.       Ненавидеть Гоголя до смешного просто. Он постоянно не подчиняется, городит чушь, лезет, куда не просят, — а еще вечно смотрит прямо в лицо своими испуганными, до невозможного голубыми глазами, да так, что хоть стой, хоть падай. Александра Христофоровича порой восхищает ослиная упертость припадочного писаря — причем абсолютно невольно и даже как-то внезапно. Терпеть родственную душу у себя под боком с каждым днем все сложнее, но еще хуже — чувствовать, как к ней привыкаешь.       (Но за частые обмороки тростью он бы его избил. В учебных целях.)       Когда Гоголя находят мертвым, Бинх чувствует невообразимую легкость, настолько противоестественную, что едва верит в нее. Сидя на кровати дознавателя и уставившись на стену, завешанную испачканными рисунками, он отрешенно понимает, что все-таки добился своего. Его сон перестал быть чем-то общим. Его кошмары теперь будут лишь пережитками дневных переживаний, сквозняка и дыма, а не видений Гоголя. Он вновь свободен — спустя каких-то двадцать лет.       Двадцать лет. Подумать только, его родственная душа успела прожить даже меньше, чем он без нее.       Почему-то Бинху кажется, что он будет скучать.       Это мимолетное, почти что романтическое чувство грусти исчезает в тот же момент, как из-под земли вырывается грязная рука. Когда же за ней следом появляется еще и вторая, а потом и вовсе голова, Александр Христофорович готов взять у Вакулы лопату и лупасить ей Гоголя прямо по ошарашенной морде. Шельмец, мало того, что воскрес, так еще с собой и Гуро с того света вытащил!       Бинху кажется, что он противоречит сам себе. С одной стороны, он желал родственной душе смерти с самого ее рождения и злорадно ухмылялся, нажимая на спусковой крючок. Это никогда не смущало. С другой — слышать, как сразу двое других людей готовили Гоголя на убой, почему-то возмущало. С чего они решили, что вправе распоряжаться его жизнью? Разве хоть кто-то достоин зарезать его, как свинью? Александр Христофорович думает над этим, пропуская мимо ушей пламенную речь Якова Петровича, и с каким-то остервенением стреляет в шею ведьме.       Все равно, что будет дальше. Каторга, ссылка, желтый дом — без разницы, хоть на виселицу. Бинх на собственном примере убедился, что родственная душа спокойно проживет и в одиночестве. По крайней мере, Гоголь заслуживает жизни куда больше надменного следователя и двухсотлетней убийцы.       Когда осколок собственной сабли пронзает живот — это, разумеется, обидно. Да еще и от своей же руки. Но зато, с отстраненным облегчением думает Бинх, истекая кровью на полу, хоть на том свете отосплюсь.