Только волшебники

Получилось. Это первое, о чём думает Стивен Стрэндж, открывая глаза в оглушительной тишине. Он распят на асфальте посреди Нью-Йорка, прямо на пустынном перекрёстке, лежит и смотрит в небо, такое синее-синее и прозрачное, хоть фотографируй для блога на Тамблере и пиши восторженный комментарий про весну и хорошую погоду. Нет больше боли, страха, крови и копоти на щеках и изуродованных руках. Нет шума. Нет тяжёлого воздуха Титана, ничем не пахнет, и грудь ходит размеренно, ровно. Нет и Плаща на плечах, правда. Но есть он сам. Есть Глаз Агамотто. И всё ещё есть надежда, потому что они выиграли этот раунд. Хотя и проиграли на Титане. И в Ваканде. Всё чертовски относительно. Стивен садится и хочет отряхнуть плечи и спину — но они не пыльные, и волосы лежат идеально. Исколотое лицо не ноет и не чешется. Здесь не так уж и плохо, в этом абсолютно пустом мире. Точнее, не абсолютно пустом. Если какие-то законы сейчас и действуют, то только законы магии. Больше никаких не осталось. И он закрывает глаза. Красный огонёк тлеет, будто желая наконец потухнуть, где-то в Шотландии. Почему именно там — он не знает. Он и видел-то эту девочку только на Титане, в своих эпилептически мерцающих видениях — и был вынужден сделать на неё ставку. Точнее, на неё и на себя. Когда Стрэндж шагает в золотой круг, на каменную шотландскую мостовую, он меланхолично думает: хорошо, что если Ванда попытается его аннигилировать к дормаммовой бабушке — будет совсем не больно. Она бродит посреди старых каменных домов, как потерянная. Куда-то смотрит — и ничего не видит, и пальцы у неё то и дело складываются в магический жест так, будто на самом деле их сводит судорогой. Даже его не замечает, хотя заметить второго человека — второго и последнего в этом мире — простейшая задача на свете. Окликнуть её страшно, потому что Стивен четырнадцать миллионов раз видел, как Ванда ломает Камень Разума, будто выдирая собственное сердце, и вокруг в алом сиянии раскаляется и плавится даже воздух. Но окликнуть её нужно. — Ванда, — проговаривает Стивен, и в горле как будто по-настоящему сухо. — Ты здесь? Если она повредилась умом, что не было бы удивительно — то это вариант №13567002, и он, к сожалению, тоже проигрышный. И, впервые встречаясь с ней взглядом, Стивен будто снова летит в пропасть. Но потом машина, как волшебный фордик из детской книжки, взмывает из пропасти: взгляд у Ванды тёмный, страшный, больной — но осмысленный. — Почему мне не больно? — спрашивает она раньше, чем слышит, кто он такой — и, к счастью, раньше, чем пытается бесполезно распылить Стрэнджа на молекулы. — Потому что нас нет, Ванда, — отвечает он и делает шаг вперёд. — Это зеркальное измерение. — Остальные тоже здесь? — Нет. Я перенёс сюда только нас. — Зачем? Кулаки — лучше магического жеста. Когда Ванда сжимает их так, что кольца впиваются в пальцы до белизны, Стивену становится куда легче. — Зачем? — повторяет она, толкает его в грудь обеими руками, и воздух тоже вышибает из лёгких почти по-настоящему, и падает на мостовую Стивен взаправду. Смотрит на неё снизу вверх: вот она, ярость человека, который надеялся, что всё кончилось, что там есть какое-то посмертие или просто тишина небытия, чёрная и пустая. Здесь вроде бы тоже тишина — но, увы, ещё и какой-то беспокойный чувак с бородкой и самомнением с башню Старка, который решил, что может вот так всё исправить. — Потому что только в наших силах всё исправить, Ванда. Моих сил не хватило бы на всех, — Стивен даже не пытается подняться. Смотрит на неё снизу вверх. Цепляет дрожащими — ну хоть здесь могли бы не дрожать, а? — пальцами цепочку на шее. — У нас всё ещё есть наша магия, наш разум… и настоящий Камень Времени. Меня зовут Стивен. Доктор Стивен Стрэндж. — Настоящий Камень Времени, — повторяет Ванда уже в вагоне поезда. Поезд едет сам, без машиниста; вокруг ходовых вьются алые ленты. — Что за… ? — Я очень подлый фокусник, Ванда, и немножко шарлатан. Когда Ванда немного пришла в себя, ей почему-то захотелось уехать в Лондон, и всю долгую неспешную дорогу Стивен рассказывал ей о том, что случилось в Нью-Йорке, как они бились на Титане, сколько чёртовых вероятностей он просмотрел, пытаясь найти спасение. Как смухлевал, вытащив «неправильный» Камень Времени из одной из параллельных вселенных и спрятав этот в зеркальном измерении. Как Танос щёлкнул пальцами — и его красивая пафосная перчатка развалилась потому, что один из камней был из другой вселенной, и больше ничего сделать он не смог. — У нас есть только один вариант, — Стивен откидывается на красную мягкую спинку сиденья в купе и жалеет, что совсем не хочет немного подремать и что на самом деле не чувствует удобства. — Мы можем действовать через наши астральные проекции. Я буду отматывать время в реальном мире назад. Ты будешь приходить к нужным людям в нужное время. Они не увидят тебя, и ты не должна менять ничего, кроме того, что скажу я. Просто шепни им это. Коснись их виска. — Я не хочу больше лазить в чужое сознание. — Ты создана Камнем Разума. Представь, что ты сама — просто Голос Разума, и ничто больше, — Стрэндж ловит себя на мысли, что невольно улыбается, а Ванда, сидя напротив, смотрит на него так, будто вот-вот съездит по лицу. Снова без всякой магии. Хорошо, что у него никогда не было ни волшебниц, ни балканских женщин. Стивен не уверен, что из этого делает Ванду такой… опасной и буйной. — Хочешь сказать, что так мы всё исправим? — Именно. — Всё-всё? — Всё-всё. Соберём камни раньше Таноса, уничтожим с помощью Перчатки его самого. Жертвы будут, но жертв будет гораздо меньше. — А если просто их спрятать или уничтожить? — У безумного бессмертного титана будет вечность, чтобы переубивать половину населения по старинке. — Но я не умею выходить в астрал, — выдыхает она наконец вместо очередных ругательств. — Я тебя научу. У нас тут… Тоже целая вечность. Ванда смотрит на Стивена недоверчиво. Протягивает правую руку — тонкую и обманчиво слабую, бледную, в тяжёлых грубоватых серебряных кольцах. Стрэндж берётся за неё своей калечной — и пожимает, хотя дамам, по-хорошему, целуют. Это рукопожатие внезапно ощущается совершенно реальным. Так заключается их магический договор. Это очень, очень неправильный Лондон: над ним никогда не идёт дождь, не стелется по Темзе туман, и день сменяется ночью, как декорация в детском кукольном театре. Раз — и воткнул вместо голубой картонки чёрную. Ни звёзд, ни облаков. Здесь весна. Здесь всегда будет весна. Они живут в стоп-кадре мира, словно замершего на вдохе за минуту до трагедии. Здесь цветут деревья, зеленеет и не растёт прорезавшаяся трава, и иногда листва вроде бы покачивается от дуновения ветра, и слегка касается волос — но на самом деле ветра нет, это секундный морок. Рябь на зеркальной глади. Стивен учит Ванду медитировать и покидать своё тело. Оно — всего лишь иллюзорная оболочка силы, отражение, тень, но оно всё равно существует хотя бы в законах зазеркалья. И Ванда раз за разом падает от толчка на матрасы, сложенные в холле какой-то пафосной гостиницы, и на мостовую, и на Трафальгарскую площадь. И не чувствует боли. И не улыбается, и больше не спорит, и Стивену иногда кажется, что после сражения в Ваканде Ванда — сама чуть-чуть андроид, вот только совсем без чувств. И её легко понять: он, старый идиот, как-то и позабыл, обрисовывая развесёлую обстановку, что у них остались не только магия и разум, но и чувства. Или хотя бы возможность чувствовать. А это для неё сейчас будет больно. Ох как больно. Ванда ведь и так не может ни на чём сосредоточиться: хаос теперь — не только её магия, хаос — это состояние её растерзанной души. Хаос был до начала Вселенной; Хаос есть после её конца. Ванда и есть Хаос. Она почти не говорит с ним — только по делу. Совсем не улыбается. Девушек, когда они не улыбаются, обычно кормят или обнимают, дарят им цветы. Но цветы здесь не пахнут, нежности их лепестков под пальцами не чувствуется; в еде оба не нуждаются, и она не имеет вкуса; а с объятиями всё сложно даже не потому, что они не дадут тепла. Ванда хотела бы, чтобы её обнимал кто-то другой, и Стивен вспоминает об этом каждый раз, когда смотрит на неё, усталую, и руки уже почти тянутся к ней. Всё, что здесь по-настоящему есть — магия и усталость. Усталость от магии. И раз она не улыбается — Стрэнджу тоже не хочется. Но он пытается, правда пытается, хотя бы для того, чтобы её приободрить. Она же ещё совсем девчонка. И однажды, когда у Ванды всё получается в точности как надо, и Стивен радостно говорит, что теперь они могут начать, уголки её губ всё-таки приподнимаются в ответ. *** Ник Фьюри бреется перед зеркалом впервые с начала вторжения читаури. Пристально смотрит на себя в зеркало, ощупывает подбородок, стараясь ничего не упустить. Честно говоря, организовать сопротивление инопланетной армии проще, чем чисто побриться, имея всего один глаз. Вдруг он кладёт бритву и вглядывается в своё посерьёзневшее отражение. Так и оставляет кусок щетины где-то на подбородке, полагая, что может упустить что-то важнее. Его автомобиль шумно тормозит рядом с компанией, провожающей Тора и Локи в Асгард, когда те уже берутся за ручки капсулы с Тессерактом. — Нет уж, дудки, — говорит Ник, выходя из машины. — Я помню задачку про волка, козу и капусту, которых надо перевезти в одной лодке. Тор, сначала ты переправишь этого… своего брата, а уже потом вернёшься за Тессерактом. Тор соглашается. Один не отпускает его обратно на Землю. Запаянный в надёжный саркофаг, Камень Пространства отправляется в тайное хранилище Щ.И.Т.а. *** После этого кажется: дела идут в гору. Ванда, набирая силы для нового рывка, сто раз просит Стрэнджа пересказать видения. Он же, в отличие от неё, способен наблюдать за меняющейся реальностью. — Значит, мы действительно можем повлиять на ход событий, — Ванда словно учится радоваться заново — и много раз повторяет фразу, которая придаёт ей силы. — Мы можем. — Я же говорил: это только в наших силах. Можем, да. — Ты не был похож на человека, которому я могу верить. Когда она признаётся в этом, они стоят на мосту над Темзой. И Стрэндж опускает взгляд, будто хочет рассмотреть себя в тёмной далёкой воде, как в зеркале. — Когда-то я не был похож на такого человека настолько, что не должен был верить себе сам. — Не могу сейчас этого представить. Становится мучительно стыдно. За то, что пока Ванда пыталась не сойти с ума у ГИДРЫ — и не сошла — доктор Стивен Стрэндж гонял на дорогих автомобилях, игнорируя запрещающие знаки, и менял женщин, как перчатки. *** В одной из шикарных ванных комнат асгардского дворца Локи приходит в голову новая гениальная идея. Для воплощения этой идеи в жизнь мало притвориться мёртвым. Когда Тор передаёт Эфир на хранение, на полпути к цели леди Сиф потихоньку утекает с корабля, пока все спят, взяв челнок. Контейнер с Эфиром утекает вместе с ней. Уже в кресле пилота Локи вспоминает, что неплохо было бы превратиться назад, и предвкушает вторую попытку завоевать Мидгард. Но что-то снова идёт не так: должно быть, идея пришла не в добрый час. Хотя на Земле Локи встречают подобающе, как бога. В смысле, Старк говорит: — Боже мой, опять ты, — и потом начинается заварушка почти на сутки. Бога лжецов и рецидивистов Локи отправляют на базу Щ.И.Т.а в Неваду, тщательно проверив, крепко ли сидит намордник и хороши ли цепи. Камень Реальности остаётся глубоко на подземных этажах башни Старка, под охраной такой системы безопасности, что Фьюри продал бы за неё почку. Фьюри не возражает: ни к чему держать все яйца в одной корзине. *** — Зачем нам на Земле ещё и Локи, — ворчит Ванда, зарываясь в своей комнате в одеяло, накрываясь с головой. Она потихоньку оживает. Выматывается с каждым походом, правда — в этот раз вообще пришлось влезть в голову к богу. Интересно, Ванда правда умеет внушать себе, что в кровати лучше отдохнёшь? — Надо. Из окна отеля, где они «остановились», Стивену виден Биг Бен на фоне нереально голубого чистого неба. Можно было бы попытаться переключить день на ночь, легко, по щелчку пальцев, чтобы иллюзия отдыха была полной — но когда Стивен попытался щёлкнуть пальцами единственный раз за всё время в их Зазеркалье, Ванда дала ему по лбу. Не больно, да. Но обидно. — Что ты вообще делаешь в моей комнате, — раздаётся из-под одеяла. — Смотрю в окно? Рассказываю тебе, что мы сделали? — Мм. — Мне уйти? Лохматая рыжая макушка с тёмными корнями, которые уже месяца три не отрастают больше ни на миллиметр, показывается из-под одеяла. — Не уходи, раз пришёл, — решает она. — Расскажи мне про этот свой Камар-Тадж. Хочу знать, как учат настоящих волшебников в реальном мире. *** Очень хочется почему-то влезть поперёк всех событий. Чтобы Тони забрал скипетр с базы ГИДРЫ, но до Альтрона они с Брюсом не доработались. Чтобы Пьетро остался жив. Но в победном варианте было не так. Ванда с трудом вспоминает о нейронных связях и прочей фигне, о которой рассказывала Шури, и старается вложить всё это в голову Тони Старка. Спустя пару месяцев он — как бы случайно — решает «выковырять из черепушки Вижна бомбу замедленного действия». Камень Разума прячут на новой базе Мстителей. *** — Я могла всё исправить, — слышит Стрэндж из соседней комнаты ночью. — Я могла всё исправить. Когда он, наплевав на свои непонятные душевные метания, приходит в комнату Ванды и ложится с ней рядом, обнимая её, то сразу вспоминает о неправильном небе Лондона. Она как будто плачет, даже прячет лицо на его груди, как будто плачет — но на щеках нет ни одной слезинки, как нет дождя над Лондоном всё это время. — Не могла, — тихо говорит он, и руки, пытаясь почувствовать спину Ванды, дрожат. — Мы можем лишь вносить незначительные необходимые изменения, за которые потом наверняка ответим. Мы не можем менять всё… Радикально. Она затихает. Магия и ответственность, увы, всегда идут рука об руку. Может, в какой-то другой вселенной, где даже кипятильники работают на магии, дела обстоят иначе, но здесь — так. Чёртово Зазеркалье — тоже часть их мира. — Ты хотел бы что-нибудь изменить? — вдруг спрашивает Ванда, и Стивен впервые отчётливо слышит в темноте: а она ведь дышит. И он тоже дышит. Он с первого дня об этом и не помнил. Хоть что-то живое. — Хотел бы встретить тебя раньше, — честно говорит он. Ванда молчит, пока Стивен ругает себя и злится, что не чувствует её рядом. Вместо живой девочки из Соковии он обнимает чистый Хаос. *** Со следующим камнем всё неожиданно просто. Когда Стражи Галактики получают Камень Силы и собираются отвезти его на хранение, у Питера Квилла ломается плеер, и Ракета, пытаясь починить его, делает только хуже. Звёздный Лорд впадает в неистовство и впервые с детства разворачивается к Земле, пытаясь найти такой же. Остаётся только столкнуть его с Тони Старком, вышедшим на пробежку. Питер Квилл возвращается в космос с новеньким айподом — и без Камня Силы, потому что куда надёжнее оставить его на Земле. Раз с предыдущими ничего не случилось, Мстители наверняка смогут сохранить и этот. *** — Почему Англия? — спрашивает Стивен, когда они идут на бессмысленную прогулку на свежем несуществующем воздухе зеркального измерения. — Это смешно, честно. У Ванды в руках магнолия, которую он сорвал для неё. Они пытались найти плюсы в том, что здесь всё не такое, всё искусственное — и Ванда обмолвилась, что у неё аллергия на магнолии. Аромата, конечно, нет, но и пыльцы тоже, и Ванда неловко вертит её в руках. — Я не буду смеяться. — В детстве мы с Пьетро мечтали стать волшебниками и попасть в Хогвартс. На Гриффиндор. Стивен и вправду не смеётся: мечта Ванды, конечно, сбылась, но как-то не так, как эту мечту мечтали. Ни сов, ни мантий, ни брата, только шесть проклятых разноцветных крестражей. — После Рафта я даже попросилась в Англию, — продолжает Ванда, неспешно вышагивая с магнолией в руке и иногда касаясь ею кончика носа — будто может чувствовать аромат. — Даже пришла на вокзал Кингс-Кросс. Встала у этой таблички, «Девять и три четверти». — И? — И ничего не почувствовала, знаешь. Я стояла там одна, и всё было совсем не то, и не с кем было поговорить и порадоваться, что я наконец-то здесь. Купила билет на поезд и уехала в Шотландию. С Вижном потом так и не добрались. — Больше ты ничего не хотела? Ванда присаживается на лавочку. Смотрит на Стивена снизу вверх, прищурившись. — Хотела по дороге на вокзал купить какао с маршмеллоу. Такой густой, горячий, и чтобы маршмеллоу в нём плавились. Такая кучка сверху, больша-ая. Я никогда его на базе не просила: все пили кофе, а это как-то по-детски, что ли, чтобы только ради меня какао закупали. — Ты в детстве любила какао? — В детстве мы с Пьетро пили дешёвый чай. С маминым яблочным пирогом. Мы жили не очень богато. Можно прямо сейчас шагнуть с ней на Кингс-Кросс, в один момент, из совершенно другого района Лондона. Но Стивен только садится рядом с ней на лавочку и берёт магнолию из рук Ванды — тоже пытаясь её понюхать. Словно искусственная, как цветы на некоторых могилках. И на вокзале всё тоже было бы искусственным. И совсем не тот спутник, и какао — если Стивен его найдёт — безвкусное, и маршмеллоу резиновое. Разве что по эту сторону зеркальной стены, о которую оба разбились в кровь, действительно только волшебники. *** Оказывается, тяжелее всего было не с Камнем Разума. В одну ночь Гамора просыпается от кошмара — а потом видит у себя в каюте на «Милано» привидение. Хорошо, что у дочери Таноса крепкие нервы: она не поднимает визг. — Выслушай меня, — говорит девушка-привидение. — Пожалуйста, выслушай меня, Гамора. Ты можешь предотвратить катастрофу. Самую чудовищную, что когда-либо случалась. Помоги остановить Таноса до того, как он это сделает. Она слушает внимательно — сильная и спокойная. И Ванда рассказывает ей всё: о Камнях, о щелчке, о Вонге, который точно знает всё; о том, что ещё не случилось, но может. — Я знаю: то, что тебе придётся сделать, ужасно, — Ванда качает головой. — Но если ты сделаешь это — ты спасёшь половину Вселенной. Гамора молчит и кивает. Утром она просит Питера Квилла повести «Милано» на Вормир, и они сходят с корабля вдвоём. Возвращается лишь Гамора — и летит на Землю по однажды проложенному Питером маршруту. В наушниках у неё играет старая земная музыка, и она плачет под весёлую дурацкую песню, пока никто не видит. Когда она встречается с Тони Старком — на следующий день после побега команды Капитана Америки из Рафта, — то рассказывает абсолютно всё. И протягивает Камень Души, заключённый в сферу из инопланетного металла. — Не знаю, как, — она качает головой, — но вызови Тора. Я отвезу вас в кузницу. Мы должны собрать Перчатку раньше Таноса. Я не хочу, чтобы кто-то ещё платил такую цену. *** Ванда не плачет. Просто кидает камешки в море, сидя на берегу. Море ни холодное, ни тёплое. Никакое. — Что ещё нам нужно сделать? — спрашивает она, не оборачиваясь. Стивен смотрит вдаль, стоя за её спиной. На горизонт. Кажется, там, где море сливается с ним, всё становится серым. Даже это осточертевшее чистое небо. — Ждать. — Пока Тони послушает зелёную женщину и лысого китайца? Это самая ненадёжная часть плана. Ненадёжнее той, где фигурировал Локи. — Локи ещё нужен, — Стивен садится с ней рядом. — Ну, теперь-то я совершенно спокойна. Хочется обнять её — но не так, не в зеркальном измерении. Почувствовать тепло. Стивен Стрэндж не сдался на Титане, но сейчас, отсчитав полторы сотни дней замершей лондонской весны, предчувствуя финал своего великого плана, готов капитулировать. Может, это та неудача, которой он боялся; может, он должен был видеть этот серый горизонт, как Древняя видела застывшие ветви молний. Как миг смерти — потому что потом ничто не будет прежним. Тот, кто перемещается во времени, к своему несчастью, помнит всё. Сейчас он малодушно жалеет не о том, что рано или поздно придётся держать ответ за магические манипуляции, не о том, что ценой спасения половины вселенной стала жизнь так не вовремя ставшего смертным Питера Квилла. — Ты забудешь меня, — говорит он. — Мы не будем знакомы, когда Таноса не станет. — Мы можем познакомиться снова, — Ванда пожимает плечами и вдруг расслабленно, совсем по-настоящему улыбается, тоже глядя вдаль. — Если ты будешь меня помнить. — Я буду помнить тебя. Ванда берёт Стивена за руку — и он вдруг чувствует: её пальцы тёплые, живые, настоящие, и она сжимает их, унимая дрожь в его калечной ладони. Он видит: она улыбается, повернувшись к нему, и у неё по лицу текут настоящие слёзы, слёзы радости. — Получилось, — вырывается у Стрэнджа. Сейчас это есть кому сказать. — Получилось, — кивает Ванда. Она тоже чувствует, как с серого, действительно серого неба начинают капать крупные редкие капли, тяжёлые и свежие. И в последний миг существования этой больной реальности в Зазеркалье, где выжили только волшебники, Стивен больше всего на свете хочет её поцеловать — но достаточно и того, что он может стереть слезу с её щеки. *** Там, в настоящем мире, Тони Старк страшно ругается. И даже матом. Так, что зелёная бывалая Гамора готова покраснеть и затыкает уши плеером. — Это не мой размер, — в стотысячный раз повторяет Тор. — Я её не надену. — Мы не для того собирали эти камни, любезный громовержец, чтобы доверить их этому… — Моему брату. Локи скромно улыбается в сторонке — приятно улыбаться, когда намордник сняли. — Так должно быть, — говорит невозмутимый Вонг. — Примите это, мистер Старк. — Почему я должен слушать лысого китайца? — Потому что я принёс вам Глаз Агамотто от мастера Стрэнджа. — Почему не пришёл сам мастер Стрэндж? — Он очень занят. — И это важнее спасения вселенной, — Тони закатывает глаза и безнадёжно поворачивается к Локи. — Хорошо. Почему я должен верить тебе? — Потому что я наполовину ледяной великан и это мой размер, — говорит Локи, всё ещё улыбаясь, пока Тор вкладывает в Перчатку Бесконечности шесть камней. А потом улыбка вдруг меркнет. — И потому, что мы, боги, знаем о будущем чуть больше. Я хочу убить его раньше, чем он убьёт меня. — Теперь я спокоен, — бурчит Тони. — Но лучше бы я надел её сам. — Ты бы умер, — бросает Локи. Когда на самом верху башни Старка, на том самом пьедестале до небес, ледяной великан щёлкает пальцами, Камни Бесконечности вспыхивают ослепительно ярко — будто над солнечным Нью-Йорком без всякого дождя появляется радуга. *** Доктор Стивен Стрэндж действительно очень занят. Он просыпается в этот день слишком поздно, так поздно, что он успевает только снять с шеи Глаз Агамотто, сунуть его в руки Вонгу и отправить в башню Старка, выдав ещё денег на вкусный обед. А потом мастер мистических искусств натягивает джинсы и толстовку, совсем впопыхах, делает глубокий вдох и выдох и пытается успокоиться, потому что чувствует себя, как мальчишка. Тот самый день. Тот самый час. Он не опоздает. И за это он будет готов держать ответ. Стивен шагает через портал в Лондон, дождливый майский Лондон, и подставляет на секунду лицо под крупные и редкие тяжёлые капли дождя. Смотрит в серое небо. Только бы она не испугалась сумасшедшего с седыми висками, бородкой и изуродованными руками. В кафе у вокзала Кингс-Кросс он берёт на вынос два стакана какао. Такого горячего, что жжётся сквозь картонки на стаканах, с горками маршмеллоу, плавящегося в шоколаде. И бежит на платформу, туда, где висит сказочная табличка «Девять и три четверти». Что-то могло измениться. Они ведь пять раз изменили реальность, чтобы собрать Камни Бесконечности в надёжных руках отчаянного Тони Старка и Щ.И.Т.а, привлечь Локи, который сумел бы надеть Перчатку Бесконечности. Она могла не прийти: из-за всего этого где-то мог, например, задержаться автобус. Или она, наоборот, уже села на поезд в Шотландию. Тогда через три месяца она снова влюбится в Вижна. И Стивен Стрэндж так привык к тому, что Ванда Максимофф — рыжая, что замирает и чувствует, как сердце пропускает удар: у таблички, сунув руки в карманы невзрачной тряпочной куртки, стоит девушка с длинными тёмными волосами. Когда она поворачивается, собираясь уходить, Стивен снова дышит. — Извини, — он подходит к ней так же решительно, как действовал когда-то в уничтоженном будущем на Титане. — Я знаю, что ты хочешь какао. Густое, горячее и с маршмеллоу. Хотел подарить магнолии, но у тебя же на них аллергия. Он протягивает ей стакан — и Ванда поднимает недоверчивый взгляд. Стивен вспоминает, как она зарядила ему в лоб — и мысленно готовится к горячему шоколаду на бороде. — Вы сумасшедший, — заключает Ванда, но стакан принимает. И странно, но искренне улыбается. Сумасшедший и влюблённый — одно и то же, философски думает Стивен, но вслух говорит: — Нет. Я волшебник. Меня зовут Стивен. Будем знакомы. И давай сразу на «ты». Он воровато оглядывается — и протягивает Ванде свободную руку. Она пожимает её, совсем неуверенно, и пальцы Стрэнджа на этот раз не дрожат. По ним — пока никто не видит — струится золотой свет. Она понимает сразу же. Смеётся, когда к золотому добавляется алый. — Будем знакомы. Ванда. — Я знаю. Видишь, как удачно? Красно-золотой. Вместе мы — истинные гриффиндорцы. — Слабоумие и отвага? — Вроде того. — Так что, — Ванда, всё ещё посмеиваясь, отпивает какао и забавно ловит губами маршмеллоу, — мы теперь должны пройти через стену и сесть на Хогвартс-экспресс? — Лучше. Мы пойдём гулять по Лондону. И я расскажу тебе длинную, длинную сказку. О том, как однажды мы вместе прошли не через стену, но через зеркало, через которое могут пройти только волшебники. Ванда всё ещё смотрит на него с недоверием. Но ей есть с кем поговорить о магии на этой платформе, и какао ей нравится, и маршмеллоу она ест тоже очень смешно и мило. И Стивен не заглядывает в будущее, чтобы узнать, сколько вариантов победы у него на этот раз — потому что здесь и сейчас пальцы у Ванды тёплые, и над Лондоном идёт настоящий дождь.