Я возьму Толстого?

Снова и снова терпеть его унижения. — Ну, что же ты Третьяковская? — ощущение, что я была его любимой игрушкой. Это раздражало, безумно, но я терпела. Он является тем человеком, которому нельзя показывать слабость. — Я, Геннадий Олегович, — знала, что не нравится, когда его называют официально, что играло мне на руку, — Просто перенервничала, расскажу завтра. Ведь ты должна быть хорошей девочкой, слушаться родителей и втихаря курить, пить виски. Неодобрительно смотришь, знаешь, что я не выучила, но прощаешь мне почему-то всё. Наверное, нравится раздражать меня в следующий день. — Карина, тебе нужно обязательно сегодня получить оценку. Поэтому, прочитай Толстого «Пётр Первый». Индивидуальное задание. Мучение лично для меня. «Чтобы яд в тебе кончился, гадюка!», а вслух лишь: — Хорошо, Геннадий Олегович. Его, последний урок, шёл медленней и мучительней всех. За что мне это? — А сейчас, Карина, ты нам расскажешь про тему, которую мы сейчас изучили на уроке. Я вижу, Вы перестали нервничать и даже заскучали, — скорее всего я сейчас не скучаю, а скулю. Гадюка. — Геннадий Олегович, я засмотрелась. Не могли бы Вы повторить? — любишь меня мучить, люби когда в отместку всё летит. — Ничего, у тебя всё должно быть записано в тетрадке, — класс смеялся. Я посмотрела в тетрадь соседки и всё пересказала, — Не ожидал от тебя такой прыти, давай тетрадь, пять поставлю. Чёрт! Только я уже хотела смериться со своей участью, как прозвенел звонок. Но когда все идут домой, я плетусь в библиотеку за Толстым. В библиотеке никого не было, кроме ненавистного мне Геннадия Олеговича — учителя русского и литературы. И почему его называют «крокодил Гена»? Как по мне, он злой, не добрый скотина. Подошла бы больше «гадюка». — Карина, что ты тут делаешь? — Пришла за книгой. Я возьму Толстого? Вы же сами задали. — Да, да, конечно. Он смотрел на меня очень внимательно, но чёрт книга слишком высоко. — Кажется, что ты так быстро её не возьмёшь, — усмехнулся учитель. — Геннадий, и без вас знаю, — сказала я в голове заменив слова «Геннадий» и «гадюка». Он посмотрел более внимательно, даже прищурил глаза. — Девушка, кто вы? Куда вы дели мою Третьяковскую? Куда вы дели мою Карину? Его Третьяковскую? Его Карину? — Геннадий Олегович, может, вы мне поможете? — намёк для учителя понят. Он достал эту злополучную книгу. — Спасибо, — буркнула я. — А наградить? — я ошарашенно повернулась. Он шутит? — Знаешь, обычно в такие моменты человека целуют. Это сон? Если да, то почему бы и нет? Я подошла к преподавателю, который выше меня на две головы, и поцеловала в щёчку. — Достаточно? — Вполне, но теперь я должен наградить тебя за впервые понятую тему. Я просто стояла и моргала. По идее, я должна уйти, пока не поздно, но я стояла. — Геннадий Олегович? Не успеваю опомниться, как заброшена на плечо. — Старшеклассники пишут экзамены, другие ученики разошлись, а оставшиеся учителя на собрании. Я же скажу, что было плохо, хотя мне будет очень хорошо, — несёт меня в самую глубь библиотеки, вдаль стеллажей, — Как этого хотел! — рычит, а я не знаю, что сказать. Просто смотрю. Он едва касается губами моего ушка, а затем прикусывает мочку. Странно, но приятно. — Но так нельзя, — всплывает сейчас совсем ненужная в памяти статья, — Геннадий Олегович! — Не говори, что не хочешь меня! Ваш физик вообще за оценки трахает, а я тебя ждал. — Ждали? Новость за новостью. Физика — мой любимый предмет, а Роман Костопенко всегда хорошо ко мне относился. Не знаю как смотреть ему и теперь в глаза. У него были на меня планы? А этот крокодил Гена. Чего он ждал? — Люблю тебя, дурочка. А Толстого можешь не читать, я специально сказал, чтобы в библиотеке встретиться. — Геннадий Олегович… — Просто Гена, можно даже без крокодила, — сказал «просто Гена» и поцеловал меня. Это было очень странно. Обычно, происходят страстные поцелуи, но у нас всё скромно и обычно. Он посадил меня на стол. — Третьяковская, любишь биологию? — Не очень, но есть немного… — А расскажешь мне про анатомию? — сказал учитель. Он учитель, и что я делаю с ним в библиотеке? — Заодно, повторишь… — Я знаю, но на практике не проверяла… — Хороший момент! Моя любимая девочка, ты должна знать про анатомию всё. Любимая девочка. Его. Целует мой веснушчатый нос и оглядывает меня всю, что я смущаюсь. — Всегда думала, что меня ненавидишь, — тоже садится на стол и кладет голову мне на плечо, а я начинаю зарываться пальцами в волосы. Хотелось разъяснить недопонимание между нами. — Карина, вроде школьница, а не знаешь, что мальчики девочек за косички дёргают, пакости делают от того что любят. Это всё сказки. Он смотрит на меня, а я начинаю понимать, что он красивый. Как я раньше считала его ужасным? Пробирает смех. Он всегда был популярен среди учениц. — Просто Гена, сколько тебе лет? — Двадцать пять. А тебе семнадцать. Стоило переспать с вашей классной, чтобы просмотреть твоё личное дело. Что? Он смотрел моё дело? Нервно выдыхаю. — Узнал много нового. Ты, оказывается, непростая, Карина. — Надеюсь, это комплимент… Дверь открывается, я быстро спрыгиваю со стола и прячусь за стеллаж. — Геночка, мне сказали что ты тут, — у Геночки кривится лицо, а когда Лариса Григорьевна его находит, он начинает улыбаться. Поверить не могу, что он спал с Ларисой Григорьевной — нашей классной руководительницей. — Лариска! В моей голове является крыска Лариска. Шикарно. Крокодил Гена, крыска Лариска, тогда я Чебурашка. — Я сейчас немного занят, — пытается спровадить крыску не очень-то добрый крокодил Гена, смотри сцапает. — Не буду мешать! Просто посижу и посмотрю на тебя! Она близко с моим стеллажом, и я, пытаясь, спрятаться глубже, роняю книгу. — Кто там? — Моя любовница, — шутит Гена, а вот Лариска воспринимает это серьезно, — Ты что, я пошутил! Это Третьяковская ищет Толстого для прочтения. Сердце пропускает удар. — Я тебе так и поверила, — кричит разгневанная русская баба, а дверь открывается, и заходит библиотекарь. — Что разорались? Лучше быстренько смыться. — Здравствуйте, мне нужен Толстой «Пётр Первый» — выговариваю я и мельком смотрю на Гену, когда он открыто меня раздевает глазами. — У меня только одна книга, а её нет… Я смотрю на Геннадия Олеговича Щедринского. — Она у меня. Запишите её на Карину, — он больше, чем надо растянул моё имя. Я посмотрела на крыску Лариску. — Третьяковская?! — этот визг и меня больше нет в этой комнате. И плевать, что книга осталась в руках учителя, он же сказал, что можно не читать. На улице солнце, а учеников уже давно нет. Пустынный школьный двор. И к этому зрелищу я вовсе не привыкла. — Как тебе вкус тишины? — спрашивает кто-то сзади, и я вижу Ларису Григорьевну, — Ты прости меня, что так разоралась, а книга кстати вот. Эх, теперь Гена ходит злой... Жалко. Её очень жалко, ведь он ей воспользовался. Но меня ничего это не должно касаться, я вообще ничего не знаю. Но... Если подумать, то не такой уж и плохой Геннадий Олегович. Что за мысли? Ты ненавидела его вот-вот недавно! Но всё же... — Ничего, это вы меня простите. Я принесла Вам столько проблем... — я обернулась и взглянула в лицо. Сзади я видела, как Гена открывает уже дверь. — И почему вы ещё не ушли? — иронично подняв бровь, спрашивает учитель. Немного приоткрываю рот, а затем медленно закрываю. Мучаю его, издеваюсь. — Я уже опоздала на автобус, поэтому и не дома. — Мне идти пешком, — я соизволила остановить пытку для учителя. — Ясно. Дамы, сегодня я вас подвезу. В глазах Ларисы Григорьевной появилась надежда. — Третьяковская, ты долго будешь стоять? — Но... Геннадий Олегович! — Идём, идём, — учитель вернулся и подталкивая меня в спину довёл до своей машины. Как только я села в машину, в нос ударил приятный запах освежителя. Мята. — Девушки, вам куда? — спрашивает мой учитель, когда ключ заводит машину. — Останови меня у Красной площади, — не слишком громко произносит Лариска, каждому дураку понятно, что она боится спугнуть момент. Боится, что он выпроводит её из своей машины, как и жизни. Уверена, что второе случится точно. — Меня на ближайшей остановке. Он ничего не говорит и не спрашивает. Как опытный таксист, подъезжает к остановке. — Третьяковская, не забудь прочитать Толстого! Буду ждать в библиотеке после седьмого урока! — Как скажете, Геннадий Олегович, — говорю я и знаю, что ничего читать я не буду. Его глаза засверкали, что значило, что точно не будем повторять текст Толстого, но и что будем делать, я тоже не знаю, — До свидания! — Пока, Карина! — говорит слишком громко, чем надо моя классная руководительница. Уверена, она всё время мечтала остаться с Геной наедине. Меня это разозлило. Мало кто отвечал взаимностью на мои чувства, вообще не говорю про любовь. А тут... Красивый, сексуальный и уже любимый учитель останется со шмарой, которая уже готова раздвинуть ноги. — А вам, Лариса Григорьевна, разве тоже не мимо остановки? — Мой автобус уже уехал... — тихо учительница, мысленно меня проклиная, — Ладно, пока Карина! — Третьяковская, стой, — обрывает речь учитель, — Я могу тебя подвести, нам по пути, вроде. Крыска Лариска зла. Ой, чую мне не получить за четверть пять по химии. Из-за отношений. — Гена, она может дойти сама. Сказала же - недалеко, не надо себя утруждать. — Мне не трудно, — говорит учитель и смотрит на меня неповторимой двухсменной улыбкой. — Спасибо, Геннадий Олегович, — отвечая так же улыбкой, но коварной. Лариса Григорьевна откидывается на кресло, при этом отодвинув его как можно дальше, чтобы прижать меня. — Лариса, выходи. — Гена... Хм... — учительница хотела что-то сказать, но её беспокоило моё присутствие, — До завтра! Как только за ней закрылась дверь, Гена резко повернулся ко мне. — Ревнуешь, крошка? — Да, — мне не было смысла врать, он видит меня как книгу. Это страшно. — Я так же ревновал тебя к каждому старшекласснику. Не представляешь, сколько на тебя заглядываются! Я растянула ремень безопасности. — Можно, сесть к тебе? — Нужно. Я села, и машина тронулась. — Я знаю, где ты живёшь. Написано в личном деле, — опережая несколько вопросов проговорил Геннадий, — Но поедем мы не туда. Мы поедем на природу. — Мои родители будут волноваться... — Скажешь, что обсуждала со мной ближайшую олимпиаду. Ехали не больше пятнадцати минут. Всё это время я любовалась на пейзажи, красиво устроенные природой и человеком за окном. — Приехали, — смотрит мой мучитель и тянется за поцелуем. Тянусь в ответ. Сладко, безмерно сладко. Хорошо, очень хорошо. — Пойдём, — хрипло шепчет он. От этого нежного, но пошлого голоса, отдаются импульсы между ног. Я выхожу. — Лес? — Да, — прижимает меня к себе, — Нам тут никто не помешает. Ты ведь пойдешь со мной? — Нет... Я не готова... Не могу. Я не уверена, что всё это правильно, что я люблю его настолько. — Ничего, тогда я подожду. Идём просто погуляем. Время летело быстро. Очень быстро. Я с Геной подбирали листья, обсуждали совершенно бессмысленные темы, целовались и убегали друг от друга. Мне было очень хорошо... До звонка мамы. — Да, мам? — нервно кусаю губу, — Не кричи на меня! Я с учителем... На этом она успокаивается и не заподозрив ничего не ладного, сбрасывает трубку. Можно выдохнуть. — Всё хорошо, у нас есть ещё примерно тридцать минут. — Тогда веселимся на всю катушку! Мы продолжали бегать, прыгать, смеяться над историями друг друга, но что-то с ним не так. Он изменился. Это видно по его глазам, по морщинке на лбу. — Что случилось? — я поворачиваю его за подбородок ко мне. Нежно провожу по его щеке пальцами, а он ловит мою руку. И убирает! — Я хочу домой. Отвезёшь, же? — По-почему? Хотя, ладно, садись в машину. Не понимаю, что между нами происходит. Не понимаю, что происходит с его настроением. Не понимаю себя! — Пока, — холодно отвечает он. — Пока, — отвечаю я и тянусь, чтобы поцеловать его. Он не сопротивляется, но не отвечает, — Пока, — ещё раз проговорила я. Мне стало больно. Я ответила ему взаимностью, хотя может её и не было? Я начала его любить, но видно он понял, что я не простая, не пойду с ним на перепихон в лес. И бросил. Дверь машины хлопнула и закрылась, как и моё доверие. — Мам, я дома! — Если ты задерживаешься, хотя бы предупреждай! — кричит мне мама, и я с порога вижу, как она снимает фартук. — Папа дома? — На твоём счастье нет, но я расскажу ему о том, что наша дочь безответственная и бесстыжая! Только когда я зашла, я позволила себе закатить глаза. Устала. Каждый день дома — мучения. Эти мучения надо терпеть. «Геннадий Олегович уволился», так гласило сообщения в нашей беседе. Что это значит? — Карина! — закричала мама на всю квартиру, а когда я пришла, она окинула меня взглядом полным презрения, — К тебе молодой человек пришел. — Гена? — Карина! — он перебежал порог и крепко меня обнял, — Выйдем поговорим? Это очень важно, — его тон стал более серьезным. Я накинула ветровку и вышла с ним на улицу. — В беседе написали, что ты уволился... — Да, я ушёл из этой школы, но перевелся в другую. Нет, не волнуйся! Нашим отношениям теперь ничего не помешает, кроме уж твоих родителей. Я буду также работать, также видится с тобой, также проверять твоё домашнее задание. Я люблю тебя. На сердце стало легче. — Я очень переживала, — обнимаю его крепко, как могу, — Сегодня меня удивило твоё отношение ко мне. Это из-за этого? — Да. Можно Вас поцеловать? — Нужно! Губы тянутся к губам. Остаются миллиметры. — Карина, домой! Ты же интеллектуальная девушка! — кричит мать, смотря на нас из окна. — Я буду скучать, — прижимаюсь всем телом и через несколько секунд захожу в подъезд. Когда я закрыла дверь квартиры, моему взору представилась разъяренная мама. — Что это за юноша?! — визжит она. — А ты как думаешь? Это - мой парень, прошу не вмешивайся в мою личную жизнь! — Дорогая, он будет тебя отвлекать, из дома вытаскивать. Не слишком ли рано? Тебе ещё выучиться надо! — Я сама решу! — восклицаю, а папа открывает дверь. — Как ты разговариваешь с матерью? Бесит всё, а я устала. Пока отец не успел закрыть дверь выбегаю на улицу, а по пути слышу ругательства и просьбы вернуться. Хочу найти Гену. Только любимый человек мне поможет сейчас. — Здравствуйте, а вы не знаете, где Геннадий Олегович? — я пришла в свою школу. В надежде, что кто-нибудь знает в какой школе работает мой мучитель. — Зачем он тебе? — рычит учительница химии. На её глазах виднеются синяки. Рыдала. Из-за Гены? — Мне надо рассказать ему Толстого. — Он здесь больше не работает. Видно, начальство посчитало, что он плохой учитель, как и человек. Да, её слезы были из-за него. А мне совершенно её не жалко, хотя в начале было всё по-другому. — А где? Он сказал мне рассказать! — отчаянно в сердцах сказала я. Лариса Григорьевна точно это знает, это понятно по её эмоциям. — Он в шестой теперь. — Спасибо, Лариса Григорьевна! — улыбка расцветала на моём лице, и я забыла про проблемы. Лишь бы увидеть его! Доехала до шестой школы на электричке. За это время я успела всю обдумать. Как только я зашла в фае, увидела, как он из гардеробной берёт свою куртку, которая так прелестно пахнет его одеколоном. Но рядом с ним... Ученица. — Геннадий Олегович, здравствуйте, — зло произношу я. Не зря, не зря, я думала, что он меня использует. — Карина? Зачем пришла? — не видно не одной эмоции. — Не ожидали? Я хотела Вам рассказать Толстого. — Тогда пойдём с нами. Стоп. Он куда-то с ней собирается? — Мне не удобно так. Я наверное буду мешать, — как можно спокойнее собираюсь сказать. — Я тебя и не спрашивал. Молчаливо приехали на уже знакомой машине. — Велком ту май флэт! — произносит учитель русского и впускает нас в свою квартиру. — Как тут удобно! — произносит девушка, — Но не чувствуется уюта. Вы один Геннадий Олегович? — Нет. У меня есть девушка, у меня с ней всё серьёзно. Ножи в спину, ведь стою у нему спиной. Нужно напиться или хотя бы покурить. — Геннадий Олегович, можно сигарету? — С этого момента я запрещаю тебе курить. — С недавнего времени Вы мне никто, — уверена, эта девушка поняла смысл не так. Он же должен понять: мы теперь не вместе, — Вы отказались от меня, ведь бросили наш класс, — «Вы отказались от меня, ведь ушли к другой». — Не неси чушь! Сядь на диван и сиди смирно. Марина, идём. Марина. И Карина. Выбираешь похожих? Не знаю, сколько времени они там пробыли и чем занимались. И не хочу знать. — Пока, Мариш. Карина, проходи. Я зашла в его комнату. Он сидел на кровати и хмурил брови. — Что случилось? — Уже ничего. Геннадий Олегович, забудьте меня. — Ты меня любишь? Зачем? Зачем он задаёт этот вопрос? — Да... — Тогда, зачем прощаешься? Я тебя никуда не отпущу, а Толстого переносим на завтра, — произносит он и с хищной грацией двигается ко мне. — Геннадий Олегович, прошу... Целует. Его руки оглаживают контуры тела, а позже прижимают ягодицы к его паху. — Крошка, он стоит только на тебя. От одного и движения, взгляда меня сводит с ума. Если это не любовь, то я не знаю что. Прижимаюсь к нему ещё сильнее. Хочу чувствовать... свою нужность? Моя рука сама скользит к уровню ширинки. Моя рука начинает медленно поглаживать его возбуждённый член, заставив участиться его дыханию. — Я люблю тебя, — шепчу на ушко, — И Толстого хочу каждый день рассказывать. — Карина, — из его рта слышится глухой стон, — Остановись, пока я не потерял контроль. Рука убыстряет свой темп, а вздохи учителя приобретают более пошлый оттенок. — Карина... — Геннадий Олегович, в каком году написана работа Толстого? — хрипловато от желания звучит мой голос. — В тысяче девятьсот двадцать восьмом. Нет, в тысяче девятьсот двадцать третьем. Не помню... — И не стыдно? — говорят губы. Чувствую, что член под моей рукой ещё больше встаёт. — Остановись. Ты же сама сказала, что не готова. Я не буду тебя принуждать. — Я передумала, — закусываю губу, так как сама горю от желания, — Если я от тебя залечу - точно не бросишь, — не соображаю, не думаю. Учитель русского и литературы уже не для меня подхватывает и опускает на кровать, прижимается всем телом. Чувствую. Чувствую, его желание. Оно не меньше моего. — Ты этого хочешь? — хрипло и пошло. Настолько, что голову сносит. — Очень. Очень хочу. Тебя. Пытки поцелуями продолжаются, а ведь этого чертовски мало. Если он собирается долго тянуть время, я ему помогу. Рука расстёгивает ширинку, а голова находится рядом с налитым кровью членом. — Геннадий Олегович, Толстой ещё будет в нашей программе? — неожиданно выплёвывают губы, когда сгорают от желания. — Каждый день, каждый день в программе. Только в моей. Личной. — Ммм... Наверное, надо сказать новому руссаку, что я люблю Толстого проходить, — язвлю, раззадориваю его. — Значит, ты к нему не пойдешь. Ты будешь ходить ко мне. — А как же Мариша? — Мне больше нравится галерея Третьяковских. Целую. Возбуждаю ещё сильнее, член встаёт ещё больше. Буду мучить, пока сам не попросит. Мой шаловливый язычок кружится верх вниз скзозь ткань, выбивает стоны. Сейчас, они мне награда. — Карина, прошу продолжай. Не мучай меня, не останавливайся, — очень тихо шепчет, но я всё слышу. Моя рука медленно залезает под боксеры, которые соблазнительно обтягивали его тело, позволяли увидеть отменный каменный стояк. — Карина, так как начинает Толстой? Не каких-либо пошлостей. Несмотря на данную ситуацию, он остался учителем. Вместо того, чтобы соблазнить меня, он уверенно пытается втереть мне в голову материал. — Тебя и правда интересует это? — стягиваю резким движением его боксеры, он хочет ответить, но не может. Задыхается в своем сладком стоне, возбуждая меня сильнее, а ведь это произошло только от моего шаловливого языка, который бесстыдно и страстно облизнул головку его возбужденного друга. — Карина, сейчас меня интересуешь только ты... Мы горим в огне, который вряд ли можно потушить. Давно переступили ту чёрту. Осмелев, беру его член в рот, но тут же отпускаю. Рык. Язык двигается до самого основания очень медленно, но быстро поднимается вверх. Мой горе-учитель, который совершенно забыл дату выпуска книги Толстого, хотя сам мне её задал, потянулся к моей всё ещё неснятой блузке. Пуговицы, которые я никогда не могла не застегнуть не растегнуть, с удивлением поддавались Гене. Преграда с пуговицами пропала. Помогла снять ему блузку, совершенно не ожидая от него напор. Он сразу припал губами, своими, чёрт возьми, горячими губами. Желание загорается с новой силой, несмотря на то, что мы давно горим. Руки зарываются в волосы, а он отстраняется. Его глаза мучительно долго изучают моё лицо, заставляют смущаться, ведь сейчас я не в лучшем виде: растрёпанная, с неудачным макияжем. — Я люблю тебя, — говорит просто, а мне хорошо. На моём лице появляется улыбка, и летая в облаках, я не сразу замечаю, что его губы на моих губах. Отвечаю пылко. Пальцы тело изучают. Неспешно. Поцелуи страстные. Его губы покидают мои, от чего отчётливо чувствуется холод на только что горящих желанием губах. Бесстыдно и грязно руки тянутся к застёжке ливчика. Под его руками всё слушается. Пуговицы, ливчик...и я. Руки выкручивают соски, но не до боли. Моё тело, против воли, выгибается навстречу. Это не хорошо. Я собираюсь переспать со своим учителем. Неожиданно память напоминает — он уже не мой учитель, но лучше не становится. Припадает губами груди. Мучает, совершенно неколебимо мучает. — Я хочу тебя, — фраза сама слетает с губ, фраза медленно сжигает все преграды. Целует. Горят не только преграды, мы тоже. Не жалеем. Руки оглаживают мои бедра. Оглаживают руки не мои. Под этими шаловливыми пальцами рвётся капроновая ткань. Она, как в романах, где-то в углу комнаты. Сейчас меня не волнует, как я приду домой красная, запыханная и без колготок. Совершенно нескромно отодвигают мои трусики и вводят палец. Хочу. Хочу полностью его. — Не тяни... Обеспокоенно смотрит. — Крошка, приготовься... — его член входит в меня до основания, а Гена хрипло дышит и делает первое движение, — Не слишком больно? — Да, Гена, трахни меня уже! — готова на коленях просить. Второе движение. Глотаю воздух. Падаю в бездну наслаждения. Третье движение. Стон, громкий и безумный стон. Грязно. Не собираюсь больше считать, хочу только сильнее чувствовать наши тела и его часто дыхание. Это слишком мало, но очень много для меня. — Не думаю, что Толстой оценил наш совместный пересказ — для меня звучит, как самая непристойная пошлость. Мой. Стук в дверь. — Может, не пойдешь? — сипло, чрезвычайно сипло от желания звучит мой голос. — Нет, ты что? Вдруг Мариша вернулась, — острит мне. Гадюка. Усмехается. — Я люблю только тебя, — целует в шею и спешит к двери, в которую стучали минимум пятый раз. Я тоже люблю. Судьба не посмеет развести, как мосты в Питере. Нельзя и думать нечего! — Лариса? — слышен удивлённый голос из коридора. Чёрт! Не могу придумать ничего лучше, как собрать свои вещи и вместе с ними забежать на балкон, — Что ты тут делаешь? — А ты? Очень неподобающий вид. — Слушай, я тут занят... — Очередную учительницу трахаешь? — слышу я и понимаю, что моя учительница в глубоком алкогольном опьянении. — Моя личная жизнь тебя не касается. — Как Карина рассказала Толстого? — Она... Способная девочка, — чувствую мимолётную улыбку на его лице, и сама заражаюсь ею, — Неприятно было поболтать! Выхожу в коридор совершенно забыв про внешний вид, на что Гена закусывает губу. — Идём Толстого рассказывать. Не поставлю пять за две рассказанные страницы... — Две? Ничего, посмотрим кто кого. Я же старательная девочка. Через секунду я на кровати.

***

— Гена, пора вставать! Не знаю по какому графику ты работаешь в новой школе, но не думаю, что ты пойдёшь туда в десять утра. Этот взрослый ребенок переворачивается на другой бок. Не выспался, как и я. В следующий раз надо поменьше развлекаться. — Как скажешь, — голос звучит миролюбиво, — без секса неделю! — Нет! — кричит учитель, в следующую секунду надевая рубашку.