Hey Man, Slow Down

Спустя месяц, ну или чуть больше того, мы сидим в моей съемной квартирке, которую язык назвать домом не поворачивается из-за ее микроскопического размера, дурацкой планировки и какой-то враждебной, что ли, угнетающей серости стен. Явной жемчужиной моего жилища был большой мягкий раскладной диван, достаточно новый и потому еще не потрепанный, который достался мне от хозяев квартиры. На нем можно было и лежать, и сидеть, и всем всегда хватало места. Тот вечер не многим отличался от типичного вечера, привычного любому жителю Манчестера. Небо было застелено облаками, и его серо-синий цвет постепенно становился все более темным и насыщенным с течением времени, предвещая наступление ночи. У нас в руках было по бутылке пива, на низком деревянном столике стояло еще две полных и четыре опустошенных; желания прогуляться по вдоль и поперек изученному городу не возникало, и судьба этого дня была предрешена походом в супермаркет за продуктами, который обернулся покупкой выпивки и острых начос. На большее денег не хватило - не рассчитали. Впрочем, жаловаться было не на что. Когда есть такая задушевная компания, едва ли может хотеться чего-то еще. А ведь, как оказалось, может. Мы, подвыпившие и раскрепощенные, обсуждали все подряд, начиная с политики и заканчивая самыми современными инновациями в области техники. В шутливой манере, конечно. К счастью, социум, в котором мы выросли, своим влиянием наделил нас острыми языками, и там, где заканчивались наши познания в той или иной области, начинались шутки и несколько наивные теории. Мне нравилось слушать Тео, мне нравился его свежий взгляд на события. Сам я давно уже погряз в цинизме и одиночестве, ведь жизнь не особо баловала меня успехом во всех сферах. К своим двадцати годам я не имел постоянной работы, диплома о высшем образовании, девушки, денег едва хватало на оплату этой самой невзрачной кaморки, холодильник пустовал, и только бурое стекло одиноких пивных бутылок неизменно нарушало почти стерильную белизну его нутра. Когда Тео впервые заглянул в него, он шутливо поинтересовался, не алкоголь ли, случаем, течет по моим жилам. Но, по правде говоря, меня с большой натяжкой можно было бы укорить в сем нездоровом пристрастии - выпивка, конечно, помогала отстраниться от проблем, но я отдавал себе отчет об иллюзорности этого покоя и не терял надежду что-то изменить. И вот что странно: в тот самый вечер, который не то чтобы что-то изменил, но стал своеобразной точкой отсчета, когда мы сидели на черном диване, который был настолько удобным и услужливым, что мы единогласно признали его роскошным, болтали ни о чем и хихикали над чем-то, я вдруг услышал, как гудит тишина. Стоило нам замолчать, как гул, источник которого идентифицировать мне не удалось, возобновлялся и давил на барабанные перепонки. Вероятно, именно это побудило меня к тому, чтобы потянуться за гитарой, скромно выглядывающей из-за угла комнаты. Тео с любопытством наблюдал за тем, как я сражался с силой притяжения дивана и плелся за инструментом, но никак не комментировал мои действия. Вернувшись вместе с гитарой, я уселся к нему лицом, скрестив ноги под собой, и провел пальцем по струнам. А затем я поднял голову и… - Давай напишем свою песню! …неосознанно заложил первый кирпичик в фундамент будущей группы Bureau. Тео слегка нахмурился, в его взгляде читалось недоверие. Вероятно, он сперва интерпретировал мое предложение как очередную шутку. И я, надо отметить, на его месте подумал бы о том же самом, ведь мало кто осознанно идет на обсуждение решений, принятие которых может существенно поменять жизнь, пребывая в, прямо скажем, не особо трезвом состоянии. Лично я был способен совершить нечто подобное исключительно при поддержке со стороны спиртовой жидкости. - Ты это в шутку сейчас сказал? - спрашивает Тео. Я начинаю ощущать, как этот простой, казалось бы, вопрос давит на меня. Ведь с каждой секундой я все больше и больше наполнюсь верой в материализацию собственной безумной идеи - почему нет? Ну почему же? А реакция моего друга на честный ответ является для меня непредсказуемой. Была, как говорится, не была. - Ну… В общем-то нет. А что такого? Песни пишут все, кому не лень. Тео сканирует меня взглядом, в котором все еще можно узреть недоверие, но разбавленное какими-то иными эмоциями; он сейчас усиленно думает, пытается взвесить наши шансы на успех, что потребуется, когда, как, зачем и почему. Наконец он сдается. - Ладно, - он выдыхает, - Можно попробовать. Но завтра. После этого наших сил на бодрствование хватает ненадолго. Это первый раз, когда Тео ночует у меня. Мы раскладываем диван и размещаемся спина к спине, выключаем свет и желаем друг другу спокойной ночи. Но я еще долго не могу сомкнуть глаз. Мои мысли вьются над тем фактом, что мы оба на удивление серьезно отнеслись к пылкому заявлению, сказанному спьяну. Вероятно, наш решительный и твердый подход к делу и стал одним из основных ключей к последующему успеху. Когда я наконец засыпаю, за окном тьма ночи уже разбавлена первыми лучами солнца, а неизбежный тактильный контакт и тепло, исходящее от Тео, вызывают чувство уюта, и впервые за много лет я чувствую себя счастливым. Я просыпаюсь неприлично поздно. Отсутствует как сам Тео, так и его одежда, и почему-то я ощущаю себя неловко. В попытках отвлечься от мыслей о том, что я вообще сотворил, громко зарекаясь, что больше и капли спиртного в рот не возьму, я отправляюсь в ванную приводить себя в порядок. Спустя минут 20 я слышу громкий и настойчивый стук в дверь, от которого невольно вздрагиваю. Осторожно крадусь к двери и заглядываю в глазок. Моему взгляду предстает лоб Тео и слегка искаженное изображение верхней части его лица. Я не могу сдержать негромкий вздох облегчения, открывая дверь и пропуская его внутрь. - Привет. Прости, я, кажется, проспал все на свете. - Да ничего, - улыбается он и вытягивает руку, в которой держит белый полиэтиленовый пакет, - Зато я успел сделать все дела. В пакете оказались сэндвичи с ветчиной и сыром и коробочка с черным чаем. Я опешил и выглядел, наверное, очень жалко со стороны: растерянный, растрепанный, смущенный. Не солгу, если скажу, что, даже упорно силясь, не могу припомнить последний раз, когда обо мне кто-то заботился. Полагаю, это все-таки было в средней школе… Да какая разница. - Ты зачем это? Сколько я тебе должен? Не стоило, правда… - Да иди ты, - кривится друг, - Это же мелочи. Сам же распорядиться своими средствами не можешь, а нахрен кому надо, чтобы ты голодал? Совсем уже отощал. Я решаю смолчать о том, что он сам не намного разумнее меня тратит деньги, которые у нас обоих в дефиците. И у меня, в отличие от него, хоть какая-то мышечная масса имеется! А все-таки здорово, что я умею иной раз придержать свой рот на замке - этот навык еще не раз спасет мою шкуру. Я искренне благодарю Тео и приглашаю его за стол, в то время как сам ставлю чайник. Вчерашние тучи рассосались, и солнце ярко сияло на бледно-голубом небе. Я невольно залюбовался пейзажем, состоящим из детской площадки и пары серых прямоугольных жилых зданий, таких же, как и мое - сейчас все это выглядело куда радостнее, чем когда-либо. Однако донесшееся из-за моей спины покашливание заставило меня вспомнить о присутствии в помещении моего гостя. - Так что там, ну… с песней? Когда писать начнем? Первым инстинктивным желанием было списать все на пьяный бред, заверить его, что "ой, да я же пошутил, а ты что, купился? Ха-ха, наивный!", но я взял себя в руки и решил довести начатое до конца. - Да хоть сейчас. И мы перемещаемся в гостиную, где вновь усаживаемся на диван, я беру в руки гитару и оказываюсь в тупике. - Ну и как пишутся песни? - задает насущный вопрос он. - Ээ… Думаю, для начала надо придумать мелодию. Я пробую зажимать разные аккорды, пытаюсь выстроить более-менее сносную, сочетающуюся гармонически последовательность звуков. После получасовых терзаний ни в чем не повинного инструмента мы оба сдаемся, не в силах сотворить что-то по-настоящему шедевральное сходу. Тео пожимает плечами, между нами зависает молчание, а неловкость расширяется во всех плоскостях и проникает во все щели вплоть до трещинок на потолке. Мы решаем оставить эту затею, да и настает самое время расходиться, ведь мне еще отрабатывать вечернюю смену. Не поверите - грузчиком. Всю дорогу до завода, куда я устроился работать за неимением лучших вариантов, я кусаю губы, раскаиваясь в своем проступке. Что, если Тео не захочет продолжать общение с бесталанным придурком, способным только на громкие заявления? Так чертовски обидно. Кто, ну кто тянул меня за язык? На кой черт я вообще поднял эту тему? Спустя два часа я сижу на большом металлическом контейнере и пытаюсь расслабить перенапрягшиеся ноющие мышцы. Из ангара неподалеку доносится скрежет, голоса, отдающиеся эхом, шаги, где-то за моей спиной пыхтит мотор фуры. На улице тепло, близлежащие предметы отбрасывают длинные черные тени под светом бледно-зеленоватых лучей, исходящих от пары фонарей. И внезапно меня прошибает. Она берется из ниоткуда. Все звуки будто сливаются, занимают свои места в упорядоченной последовательности, и я начинаю слышать. Это не музыка и даже не мелодия. Это лишь основа, мотив. Как рифф, но не гитарный, просто несколько нот и воображаемый тембр голоса. Я спрыгиваю с контейнера и, захватив свою одежду, несусь домой прямо в грязном рабочем комбинезоне, напевая мотив, чтобы не дай боже не забыть, не растерять, не отвлечься. Прибыв домой я пулей кидаюсь к гитаре и начинаю старательно подбирать, изо всех сил навостряя свой слух. Во время процесса мне так же попадаются отдельные ноты и случайные аккорды, которые сами собой врастают в мою последовательность, развивая музыкальную мысль, превращая в полноценную мелодию. Я остервенело зажимаю струны до тех пор пока не добиваюсь звучания, в точности передающего мою идею. Так вот оно как, написание музыки, оказывается происходит. А потом я играю ее снова и снова, пока мои пальцы не запоминают настолько, что воспроизвести ее я смог бы и с закрытыми глазами. Мысли вновь не дают мне покоя когда я пытаюсь заснуть. Почему-то вспоминается тепло моего друга, лежавшего рядом со мной еще прошлой ночью. Этот контраст позволяет мне сполна прочувствовать глубину бездны одиночества, в пучинах которого я оказался. Тео. Теперь остается только набраться храбрости и продемонстрировать ему мое творение. От мысли об этом я страшно мандражирую. Даже объяснения вразумительного не нахожу с чего бы - ведь, казалось бы, пустяки, я же не профессионал, ко мне не применимы высокие требования. Но мнение Тео для меня значит куда больше, чем мнение всего мира, и потому на следующий день я иду к нему с трепещущим сердцем, пересохшим горлом и дрожащими руками, воспринимая это как чуть ли не страшный суд. Он удивляется моему приходу. Удивляется виду чехла гитары, выглядывающего из-за моего плеча. Пропускает меня в свою квартиру и выжидающе, с любопытством смотрит. Я топчусь на месте, чувствуя, как крошится вся моя, внушенная самим собою, уверенность - а была ли она вообще? - Эм… Я тут кое-что написал… Послушаешь? Тео кивает и приглашает меня сесть, внимательно наблюдая за моими действиями. Я же пытаюсь совладать с явно съехавшим с катушек сердцем и отвлечься от мыслей о поразительном сходстве ситуации с моим финальным экзаменом по математике: "Это мой последний шанс что-то исправить", "Я не смогу, я ничего не знаю", "Надо взять себя в руки, сейчас или никогда!". Экзамен, надо сказать, я завалил. Но с песней выходит иначе. Я ошибаюсь на первом же переходе с одного аккорда на другой, чертыхаюсь и прошу прощения у Тео, но тот лишь отмахивается и заверяет меня, что он все понимает, и просит, чтобы я продолжал. И у меня получается. Я играю ее раз, затем еще раз, уже увереннее. Когда я поднимаю взгляд на Тео, на его лице расцветает теплая улыбка. - Чувак, это очень даже неплохо! Очень мелодично, хотя кое-где я бы взял на октаву повыше… Кажется, я еще никогда не чувствовал такого окрыляющего чувства радости и облегчения вперемешку. Мы проводим еще несколько часов за обсуждением песни. Сходимся на мнении, что играть ее надо никак не на гитаре, но на фортепиано и на струнных. После этого события начинают меняться довольно стремительно. Тео переделывает один из своих стихов и мы накладываем его на музыку. Он же берет на себя вокальную партию, и для нас обоих становится приятным сюрпризом звонкость и мягкость его голоса. Конечно, он еще не умел держать дыхание, расслаблять связки и извлекать глубокий звук, но у него были задатки, и притом очевидные. Поскольку ни у кого из нас не было фортепиано в доступности, песня осталась гитарной, но все-таки это была песня, самая настоящая, хоть до уровня хитов, ротации которых происходят на радиостанциях, она еще ох как не дотягивала. И мы загораемся мечтой. Она вспыхивает, словно пламя свечи в кромешной тьме. Она тотчас окрашивает наши серые будни беспросветной обыденности и даже обреченности в яркие тона. Мы решаем создать группу. Я даже не предполагал, что Тео так сильно нуждался в надежде. Он вцепился в нее мертвой хваткой и проявил феноменальное упорство. Теперь мы проводили вместе все свое свободное время. Правда, свободного времени у нас стало в разы меньше, ведь Тео устроился на вторую работу, чтобы иметь возможность брать индивидуальные уроки вокала. Его стремление вдохновляло меня, и я сам начал искать вторую работу, чтобы платить за возможность играть на стареньком фортепиано в маленьком кабинете одной из музыкальных школ города. Постоянной работы мне найти не удалось, так что пришлось довольствоваться временными заработками: я выгуливал собак, продавал мороженное, подметал опавшую с деревьев листву. Мы регулярно делились друг с другом нашими успехами в области музыки, его талант рос прямо на моих глазах, и это было поистине чудесно. Порой нам приходилось голодать несколько дней, мой контакт с семьей, в которой о моем существовании и так все упорно старались забыть, совсем сошел на нет. Однажды в соседнем дворе какие-то ублюдки ограбили и зарезали коренастого мужчину лет тридцати, и после этого я не мог ходить по своему району без опаски, будь то день или ночь. Тео требовал, чтобы я съехал оттуда, да я и сам рад бы, но денежных средств не было совсем, да и вряд ли возможно было подыскать квартиру в безопасном районе за ту же плату. Когда мы, сидя в баре, в очередной раз обсуждали этот вопрос, Тео вдруг изменил своим принципам, сообщив, что он придумал выход, вместо того, чтобы пыхтеть о том, что безопасность превыше всего. - Вот что я придумал, - поведал он, покачивая пивную бутылку из стороны в сторону, - Почему бы тебе не переехать ко мне? Я поперхнулся. - Ч-чего? - Ну смотри: моя квартира в полтора раза больше твоей, место куда лучше, а платить можем пополам. Заодно сэкономим. Как тебе идея? Пришлось задуматься. Он, конечно, дело говорил, но все же мне было очень неудобно соглашаться. В конце концов, мы же знаем друг друга меньше полугода! Меньше полугода, а он уже стал самым значимым человеком в моей жизни. - Ну… А спать мне где? - спросил я. - Хм, - Тео задумчиво почесал подбородок, - Думаю, в спальню можно было бы впихнуть раскладушку, если тебя это устроит. И если, конечно, ты не возражаешь против того, чтобы спать в одной комнате со мной. - Возражений не имею. А это точно нормально? Ты уверен, что не пожалеешь о своем предложении? - Еще чего! Так ведь даже удобнее будет, не придется терять время на поездки из одного конца города в другой. Да и вообще, надо же нам привыкать, скоро придется жить в одном номере в шикарных отелях. Ну, когда в тур поедем! - он засмеялся. Я широко и искренне улыбнулся. - Спасибо тебе. Считай, что спас мне жизнь. Хатчкрафт кивнул и поднял свою бутылку. - На том и порешили. Я переезжаю к нему через три дня и ни капли не сожалею о том, что квартира проплачена еще на месяц вперед и деньги мне, естественно, никто возвращать не собирался. Из-за значительной обоюдной экономии средств полки холодильника постепенно заполняются различными продуктами. Наши успехи в музыкальном плане так же увеличиваются, да и просто жить становится веселее. К концу года у нас уже есть 3 песни и куча набросков. На Рождество, которое мы решили отпраздновать дома просмотром фильмов и знатной пьянкой, я решаю хорошенько потратиться и заказываю много вкусной ресторанной еды и дорогой выпивки. Ближе к вечеру Тео возвращается домой, но вместо того, чтобы открыть дверь своими ключами, стучится в нее, судя по мощности удара, ногами. Когда я открываю дверь, он затаскивает в дом увесистый зачехленный прямоугольный предмет. - Фух, прости, рук не хватило вытащить ключи, - Он вручает мне длинный прямоугольный предмет, - С Рождеством, Адам! Предметом оказывается синтезатор, новый и навороченный. Я долго смотрю на инструмент, не в силах сказать что-то вразумительное, выразить свой восторг, но Хатчкрафт, кажется, все и без слов понимает, потому что у меня на лице отображается вся палитра испытываемых мною эмоций. - Я даже и не знаю, что сказать… Спасибо, Тео, это просто фантастика! - Считай это моим вкладом в наше общее дело, - усмехается он, двигаясь в сторону кухни, - Да и к тому же так будет выгоднее; ты платишь всего один раз, зато играешь сколько хочешь… Ух ты, а это еще что такое?! Тем рождественским вечером мы допоздна сидим за столом, смеемся, вспоминаем что-то, делимся историями из нашего прошлого, и, конечно же, строим наполеоновские планы на будущее. Мы оба осознаем, что наши жизни в корне изменились, что мы совершили прорыв, сумели разорвать кольцо монотонного серого смирения с гнетущей реальностью, и теперь двигаемся вперед, только вперед. А еще мы знаем, что ничего из этого не было бы, не случись тогда той самой встречи возле бара. Не было бы, не повстречай мы друг друга. Мы сумели найти счастье, будучи обреченными на безнадежность.