Парень из реалити-шоу

После уроков Ханна ждет меня у шкафчика и просит подвезти домой. Я все еще зол на нее за те слова за обедом: «Да ладно, это же весело!» От одного воспоминания у меня снова начинает пылать лицо. – Ага, – бормочу я и не говорю больше ни слова. Мы выходим на улицу. За день похолодало, и без куртки я замерзаю. Я жду, пока включится подогрев, а Ханна садится на пассажирское сиденье и читает сообщения в телефоне. Я тоже достаю телефон. Мне пришло сообщение от Лизи – впервые за все время: «Чего хошь на ДР? Мож прост купить сертификат?» И от Джо-младшего: «Сегодня едем в ЮКар. Потом во Фл. Клоун-стоматолог все еще не смешной». Я отвечаю ему: «До встречи. Дай мне ваш адрес во Флориде». Потом отвечаю Лизи: «Пришли на др лопату, копаю туннель в Шотландию». Отшутиться – мой потолок в общении с Лизи. Я понимаю, что она понимает, что я скучаю. Но не думаю, что она осознает, насколько нужна мне. Я знаю, что это эгоизм, но иногда я просто не понимаю, как она так легко уехала на другой континент и оставила меня одного со всеми этими людьми. Как она могла уехать и даже не звонить мне? – Дай свой номер, – прошу я Ханну. Она называет мне номер, улыбаясь, и моя злость утихает. Может, мне правда не хватает чувства юмора. Я добавляю ее в контакты и набираю сообщения: «Я придумал пятое правило не потому, что не хочу». У нее звенит телефон, она читает сообщение, добавляет меня в контакты и отвечает: «Знаю». – Помнишь, как ко мне ехать? – спрашивает она, когда мы вырываемся со школьной парковки. – Ага. – Да уж, такое, наверно, поди забудь, – вздыхает она. – Кстати, теперь ты встречаешься с дочерью мусорщика, как ощущения? – Ты не дочь мусорщика! – протестую я. – Я знаю, кто я, необязательно мне объяснять. Я прожила тут всю жизнь, – говорит она. – Это очень мешает жить. Я киваю. – Знаешь, – продолжает она, – сколько родителей готовы отпустить детей к дочке мусорщика с ночевкой? Ноль. Знаешь, сколько родителей отпускают детей поиграть у нас дома? Да, тоже ноль. А сколько народу приходит на Хэллоуин? Даже не знаю, примерно ноль. – Да ладно, они противные, – успокаиваю ее я. Она кивает и спрашивает, хочу ли я послушать ее панк-рок-песню о том, как живется дочери мусорщика. Я не успеваю ничего ответить, и она начинает петь. Не уверен, что это можно назвать песней, потому что она вся состоит из крика, визга в середине, еще крика, кучи ругани в кульминации и вопля, похожего на предсмертный, в самом конце. – Здорово, – замечаю я. – Слышал бы ты ее с гитарой, так гораздо лучше, – отвечает она. – Ты играешь на гитаре? Она наматывает на палец волосы: – Ну… нет, но… мой бывший играл. – А. – Прости. – Все нормально, – отвечаю я. – Мы же оба как-то жили до того, как начали встречаться. Произнеся эти слова, я понимаю, что до этого особо не жил. То есть, конечно, я жил, но… «ой, да ладно, это же весело». Мы выезжаем на дорогу. Ханна спрашивает: – Ты точно не хочешь остановиться на парковке и поцеловаться? – По-моему, нарушать правила в первый же день – плохая идея, – отвечаю я. – Тогда мы продолжим нарушать все остальное. Если честно, мне кажется, если мы будем сейчас целоваться, я просто умру от боли. Моя грудная клетка просто трещит по швам, и я хочу только побыстрее добраться домой и ограбить мамину аптечку. Я очень рассчитываю на несколько сильнодействующих таблеток. – Тогда не хочешь остановиться и просто поболтать? – спрашивает она. – Не хочу пока домой. Мне слишком много всего надо сделать. Боюсь, я сегодня не лягу. – Правда? – спрашиваю я, въезжая на парковку перед бейсбольным стадионом. – Я уже забыл, сколько домашних заданий в обычной программе. – Я уже сделала задание, – отвечает Ханна. – Мне просто надо сделать много хрени, которую я должна делать по вторникам. Перестирать кучу всего. Приготовить ужин. Помыть посуду. Развесить белье, доделать кое-чего из задания, потом убрать в квартире. Потом можно ложиться. Мне повезет, если управлюсь до полуночи. – Ты сама себе стираешь? – Я вдруг чувствую, что меня балуют, как ребенка. Мама до сих пор стирает все за меня. Она складывает мои трусы ровными квадратиками. – Я стираю за всех. – Она хихикает: – Да блин, я все делаю за всех. Я дочь мусорщика на полной ставке. Я улыбаюсь, продолжая чувствовать себя маменькиным сыночком с аккуратно сложенными трусиками. – Все, кроме мусора, – завершает она. – Я не продаю мусор, не копаюсь в мусоре, не сортирую мусор, не покупаю мусор и вообще этот сраный мусор не трогаю. Но все остальное – моя работа. – Ого. Я вспоминаю три шага ТелеТёти и ее слова об ответственности и о том, как дела по дому делают детей независимыми, но это, кажется, перебор. – Почему так? – спрашиваю я. – Они слишком заняты телевизором и ожиданием телефонного звонка о том, что моего брата убили. – Ничего себе. – Ага. С минуту мы молчим. – Ты поэтому ходишь к мозгоправу? Она пожимает плечами: – Не-а. Мама думает, мозгоправ поможет мне… ну… быть менее странной. – Ты не странная. – Мы оба странные, – повторяет она. – Ты хотел сказать, что быть немного другим нормально. – Вот именно. – Да, но мой мозгоправ в это не верит. Она, наверно, типа Марты Стюарт среди мозгоправов. Она того и гляди оденет меня в платье и заставит заниматься скрапбукингом. – Никакого скрапбукинга! – хихикаю я. – Нужно ввести такое правило. И не слушай мозгоправа, ты просто идеальна. Я разглядываю ее секунду дольше, чем нужно, она смущается и опускает взгляд на колени. – Думаю, пора по домам, – говорит Ханна. – Хотя, конечно, можно поехать к Ханне и поздороваться с рыбками, – добавляет она. Я очень хотел бы так и сделать, но у меня встреча с Роджером. – У меня через час мозгоправ, – вздыхаю я. – Может, завтра? Я выезжаю с парковки и еду к ее дому. – Высади тут, – просит она, когда мы подъезжаем к почтовому ящику. Она наклоняется ко мне, как будто хочет быстро чмокнуть меня на прощание, потом отстраняется: – Ты псих! – и хлопает дверцей. Я выкручиваю подогрев на полную и еду на прием к Роджеру. Не знаю, почему я так мерзну. Потом я замечаю, что на пассажирском сиденье сидит Белоснежка с гигантской банкой персикового мороженого. – Боже, – говорю я, – ты меня напугала. – Напугала? – хихикает Белоснежка. – Джеральд, по-моему, я в жизни никого не пугала. – Черт. Я поднимаю взгляд: она улыбается, и мне стыдно, что я ругаюсь на Белоснежку. «Ой, да ладно тебе, это же весело».