Взор свой в меня обрати

Они сверлили взглядами друг друга дольше положенного любыми приличиями и потому, наверное, так друг друга ненавидели. Гуро, по крайней мере, должен был считать, что Бинх ему не ровня, что Бинх, этот юнец, посмел ему перечить лишь из озорства, желания показать себя перед товарищами. Но как ни старался себе врать, как ни старался ненавистью прожигать, а знал, что тонет только; смотрел в эти омуты, да думал: «какой же глупый, ты, Саша, не ненавидишь, ведь. Да и я…» И случай тот, что никто после ни в один протокол не внес, только тому подтверждение. Ведь Гуро спустил бы с рук намеренно, благо, за словом в карман никогда не лез, тут же смолчал, желая насладиться победными искрами в серых омутах. Увы, его перспективную офицерскую честь без его желания защищать взялись: вмешались старшие чины, и Сашенька, его Сашенька, который так страстно и ненавидяще смотрел, так яростно боролся за правое дело, сослан был подальше, да якобы на повышение, только Гуро знал, что это на самом деле. И Бинх, конечно, знал, потому и не одарил на прощание ни взглядом, ни словом. А что, в сущности, правое? Яков Петрович этим вопросом на протяжении всей жизни задавался, да так и не понял: какая, к бесу, разница, правое, левое, лишь бы по нраву приходилось. Только уж не объяснишь Бинху, да и не хотел он. А Бинх от слов не отказывался, лелея дело свое, все еще, верно, правое. Все же, не совсем птенец, крылышки-то большие, красивые, перья переливистые… Их-то и обрезали. Гуро знал, справки не раз наводил: все так же честолюбив, все так же честен и прям, все так же строг и неукоснительно следует букве закона. Перышки-то хоть и новые, а все те же отросли. Поди, и взгляд ненавидящий сохранил. Нет. Вот, замер перед ним, будто сквозь куда-то глядит. Только стоит Гуро напрямую обратиться и все, рушится, смотрит, как щенок побитый, просяще, будто еду оголодавший увидал, а Гуро… Гуро не верит, что это — Сашенька. Смотрит — и того строптивого юнца увидеть жаждет. А нет его, лишь учтивость, да холодность, а в глазах мольба. Но не прав Яков Петрович, полагая, что сдался Сашенька, Бинх скоро будто ожил, будто и искорки в глазах появились, будто и Гуро ему снова поперек горла встал, терпения только побольше: от принципов своих не отступается, а спуску не дает. Гуро желает расхохотаться, взять это лицо с взглядом непокорным, носом вздернутым и ртом, в тонкую полоску стянутым, двумя пальцами, да сомкнуть уста, только не простит Александр Христофорович ему такой фортель, по лицу ударит и не поморщится. И очередных генералов, которых на отшибе этом рядом вовек не сыщется, не побоится, и возможного доноса, взглянет на Гуро вызывающе, мол, «что, теперь -то на каторгу сошлете?» А самому Гуро бы только это увидеть, почувствовать, он только этого и жаждал, потому что чего-то такого от Сашеньки ожидал. Яков Петрович обожал, когда его ожидания оправдывались. Или… Бинх еще ведь пса цепного себе завел, Тесак этот, видимо, совестью подрабатывает, жаль, что Яков Петрович свою где-то на службе в младые годы растерял… Да ему и без надобности, меньше в груди щемить будет по взгляду ненавистному. И, тем не менее, Гуро псом тоже обзавелся, хоть и куда в более низменных целях. — Что ж вы, Яков Петрович, отужинать отказываетесь? Помнит. И это помнит, хоть и секунды не показывает. А Гуро и не просит, лишь бы взор этот прямо в него устремлен был, лишь бы… Кололо? Билось, трепыхалось что-то там, внутри о грудную клетку, напоминая, что он жив-то еще, а не так, существо с идеей и целью. Круговерть. И снова выжил, Гуро даже и не сомневался, что удастся выбраться, бежать бы сейчас, чтоб не увидел никто, да только не сумел так сразу, зацепился взгляд за треуголку, за глаза, такие пустые, такие… Неживые. «А может?» Гуро поморщился, незваные мысли из себя, аки дьявола изгоняя, и побежал. Подальше, от всадника, от Бинха, от себя. Слишком многое нужно было успеть сделать, благо, заранее кое-что предусмотрел. А внутри все пустота эта бинхова взора разъедает. «Черт, с вами, Сашенька, ваша взяла!» Гуро сам не знает, о чем думает, а все равно прошение о назначении Бинха обер-полицмейстером в Петербурге подаёт, потому что не сможет. Замучают до смерти глаза эти, не дадут и шагу спокойно ступить, преследовать все будут. И Гуро… Гуро возвращается победителем, зная твердо, что проиграл, зная, что никуда от него этот равный, ненавидящий взор не денется, ибо приказ о переводе Бинха в Петербург приятно холодил кожу у груди.