Около медленной воды

Около медленной воды озёр, где тёмные ели навсегда сохраняют тайны глубоких вод, обступая плотным кольцом, в камышах, в илистой почве, неприятно холодящей ступни через тонкую кожу сандалей, ты оставил свои следы. Несколько впадин в серовато-синем капкане, сохранившем лёгкость твоей поступи и изящность ступней. Я уверен — наклонись я к земле, как самый настоящий зверь с острыми клыками и горящими во тьме глазами, которых бы ты все равно не испугался, о прекрасное дитя лесов и полей, моё самое главное сокровище, я бы смог ощутить запах полыни, присущей твоему юному телу. Это запах смерти, любовь моя, ты с самого рождения был моим, дыхание гибели опаляло шею твою задолго до нашей первой встречи, но ты не замечал его. Моё пугливое божество, моя быстроногая лань. Но не бойся, ни один зверь, ни один охотник не настигнет тебя. Я забросаю тропы, которыми ты бежал от меня, колючими ветками, сотру твои следы, едва сдержав себя, чтобы не броситься целовать каждый из них. — Близко так эти тучи и молнии, — говорю, словно я дома, в гулкую пустоту, привычно запрокинув голову, но знаю, что ты слышишь каждое моё слово, вижу испуг, плещущийся на дне твоих лазурных очей, вижу, как ты кусаешь свои гранатовые губы, ничуть не порочащие бледность кожи твоей. Когда ты вернёшься, ты будешь пахнуть солнцем и кипарисами, твоя кожа потемнеет, золотясь в мертвенном свете царства моего, а на вкус ты станешь как сладкий инжир, я не смогу перестать целовать твои руки. Продолжая смотреть на потемневшее небо, я пытаюсь разглядеть за сливовой завесой грозовых туч брата моего, я хочу узнать, насколько далеко он способен зайти, одурманенный своей вседозволенностью. Спрашиваю, пуская яд змеиных клыков своих в каждую букву: — Видит ли кто-нибудь, интересно, как вдали ты спасаешься бегством? — и качаю головой. Он недоволен мною, он считает, что я не держу свое слово, но в бесчестии обойти его даже я не в силах. Небо наливается свинцом и обрушивает на меня поток холодной воды. Я иду дальше. Посреди холодной груди моей ноет и болит кусок мориона*, заменивший мне сердце. Но он не знает износа и смерти, моя любовь к тебе вечна, как вечен, нет, не Олимп, но царство мое. Ты можешь мне верить, ведь кому, как не мне, знать цену вечности? Ты бежишь быстрее, оглядываешься, натыкаясь на мою улыбку, и в ужасе вскрикиваешь, тревожа лесных птиц, а камень во мне покрывается пылью и мелкой крошкой, дробясь и пульсируя, подступает комком в горлу. Ты всё дальше и дальше, оставляешь на вечнозелёных стражах покоя озёр клочок своей туники. Он багрянцем расцветает между еловых иголок, заманивая меня глубже в чащу. Я помню, как точно так же алели твои щёки, когда ты обвивал тонкими руками мою шею. Когда позволял моим пальцам, помеченным чёрными знаками, как и все тело моё, гладить копну мягких волос твоих. Я ощущаю бархат кожи твоей даже сейчас, пробираясь сквозь камышовые заросли, затаив дыхание, чтобы не спугнуть. Голова моя пуста, словно я снова пьян лучшим из вин Диониса, тем, что ты сцеловывал с губ моих, дыша жарко и тяжело. В ту ночь ты смотрел на меня с матовой мутностью в глазах, моё сбежавшее божество, моя великая трагедия. Я чувствовал, что могу сгореть заживо от одного лишь взгляда твоего. Ты выходишь из леса, бросаясь в объятия Деметры, озаряемый солнечным светом и согретый материнской лаской, озноб смерти больше не сотрясает тело твоё, ты расцветаешь на глазах. Не могу идти дальше, мне остается лишь смотреть на твоё счастье, глотая солоноватую, с горечью, влагу, проклиная давно закончившийся дождь и не смея закрыть глаза. Я хочу запомнить тебя таким. Деметра передает тебе пучок колосьев и льна, ты зарываешься в них лицом и смеешься, впервые за полгода, пока я с жадностью странника из пустынь впитываю каждую твою эмоцию, каждый блеск в твоих горящих глазах. — Ты — беда, — выдыхаю, зачарованный твоей красотой, — и это лишь полбеды. Я разворачиваюсь и ухожу лишь тогда, когда не могу разглядеть пурпур одежд твоих. Когда ты вернёшься, ты будешь пахнуть солнцем и кипарисами, твоя кожа потемнеет, золотясь в мертвенном свете царства моего, ты начнешь ластиться ко мне, прижимая гранатовые губы к моей шее, а я, конечно, никогда не расскажу, что видел тебя тогда, в лучах колесницы Гелиоса с цветами льна и колосьями пшеницы в волосах. На вкус ты станешь как сладкий инжир, я не смогу перестать целовать твои руки.