Не дай Бог.

      «И не дай вам Бог когда-нибудь встать на моем пути», — говорит Яков Петрович Гоголю в доме Данишевского.       В тот момент он прекрасно видит, как юноша напуган. А он…он лишь насмехается над ним, рассказывает о своем коварном плане, в котором тот должен был послужить лишь приманкой.       И Гоголь послушно исчезает из его жизни.       Остается в Диканьке на пару дней, позволяя Гуро уехать одному, да и Бинха надобно было схоронить. А вернувшись в Петербург тихо сидит дома, заливая горечь предательства алкоголем.       Столичный следователь, кажется, даже не собирается покидать его мысли. Николай надеется, что вино поможет забыть Якова Петровича, но выходит все совсем иначе. Сидя перед погасшим к утру камином, писарь взглядом пробегается по пустым бутылкам, валяющимся у ног и вспоминает о вечерах, проведенных в Диканьке до исчезновения Гуро. А пол устлан обгоревшими рукописями. И не потому что не получилось, не потому что не понравилось. Все получилось, очень даже понравилось, только вот читать эдакое надобно не всем.       Только вот у Гуро все проходит не так гладко. Пару недель Яков Петрович думает о сложившейся ситуации. Он ни капли не сомневался в том, что Гоголь откажется поехать с ним в Петербург для дальнейшего вступления в ряды тайного общества графа Бенкендорфа. Но все же доля сомнения оставалась. В глубине души он надеялся, что Николай согласится на его предложение. В таком случае юноша всегда был бы рядом, под его присмотром, да и Николай Васильевич просто заинтересовал столичного следователя. Все эти припадки, видения, может кому-то это может показаться неинтересным, но точно не ему.       А дальше еще хуже. Он все чаще и чаще вспоминает молодого писаря Николая Гоголя, упоминает его в разговорах. Оказывается, что на столе в кабинете лежат несколько бумаг, заполненных Николаем еще там, в Диканьке. А в спальне, на тумбе у кровати покоится издание господина Алова «Ганцъ Кюхельгартенъ», достать которое оказалось не так просто. Позже, до него доходят слухи о молодом писателе, произведение которого должно произвести настоящий фурор. Якобы в свет попали некие отрывки из трудов этого самого молодого дарования. И вообще, господин Гоголь стал уж слишком сильно волновать Якова Петровича.       Вечерами, сидя в своем доме у растопленного камина, он стал задумываться о том, где сейчас находится Николай Васильевич, все ли у него в порядке, ни в чем ли не нуждается этот юноша. Он скучал по этой нездоровой бледности, по изящности худых рук, сжимающих перо. Он честно пытался выбросить его из головы, правда толку в этом не было.       «Не дай вам Бог когда-нибудь влюбиться», — вспоминает он слова своей покойной тетушки.       И вот вечером сего дня, Яков Петрович приказывает во что бы то ни стало, отыскать ему Николая Васильевича.

***

      Поздно вечером, под ворчания Якима, Николай Васильевич возвращается с ужина графа Г*на. За их не долгое отсутствие комната успела остыть, авось октябрь за окном. Зябко кутаясь в крылатку, Гоголь проходит из спальни в гостиную, отправляя Якима в свои покои, мол он и сам справится с камином. — Николай Васильевич, неужто вы стали вхожи в круги графа Г*на? — Слышится до боли знакомый голос из дальнего угла, окутанного тенью. — Вы? — Гоголь резко оборачивается. — Я, — усмехается мужчина, — давно мы с Вами не виделись. Как здоровье, припадки более не беспокоят? — Зачем вы пришли, Яков Петрович? — Сорванным голосом кричит ему в лицо Николай. — Вы же сами не желали меня видеть. — Я, Николай Васильевич-ч, — Гуро обходит юношу вокруг, останавливается за спиной и шепчет опаляя шею своим дыханием, — я звал вас с собой, а вы, дорогой мой, сами отказались. — Так чего же вы хотите сейчас? — Гоголь едва поворачивается к нему и замирает на месте. — Вас, милейший, — и улыбается своей самой похабной улыбкой.       И Яков Петрович снова оказывается непозволительно близко, прижимая крепкими руками к себе, очерчивая плоский живот юноши широкой ладонью, вытягивая рубаху из брюк. И целует в шею так сладко, так страстно, как способен только человек любящий. Одни губы так остервенело ищут другие, в непроглядном мраке комнаты. — Ч-что вы делаете? — Гоголь словно сопротивляется, пытаясь отвернуться, упираясь руками. — Коленька, — отчаянно шепчет Гуро, опуская руки на изящные скулы, заставляя смотреть себе в глаза, — прости меня.       А в ответ тишина. Николай просто не знает, что ответить. Мог ли он надеяться хотя бы на то, что Яков Петрович вернется? Вернется к нему, к нерадивому писарю из третьего отделения. — Бог простит, — резко отвечает Гоголь, — а передо мной вам извиняться не за что.       И смотрит так отчаянно предано, словно и правда ждал его все это время. А после подается вперед, вовлекая мужчину в поцелуй. — Думаю, Всевышний точно позаботится о том, чтобы мы с вами, Николай Васильевич, горели в аду, — усмехнувшись, Гуро лишь сильнее обнял так рьяно льнущего к нему Гоголя.