Crooked Path

             

Хочу взлететь до небес,


Но не могу оторваться от земли.


Зачем же я пытаюсь, ведь я знаю, что все равно упаду?


<...>


Неизвестно почему все рушится, рушится, рушится...

Jason Walker, «Down»

                    Проволока серых дней тянулась уже несколько дней, колючая прохладным влажным воздухом даже на вдохах. Шипящая противной и какой-то невнятной серостью реальность нависала над Токио в виде грузных туч, которые каждые раз грозились разразиться настоящим ливнем. Приходилось задерживать дыхание, чтобы не чувствовать этого аромата прелой листвы, которым пропитались, казалось, каждый проулок, каждая улица.        Токио напоминал собой самый настоящий живой организм. Длинные многоэтажки выстроены зубчатыми обезличенными рядами с промежутками квадратно-бетонных дворов, где местная ребятня любила играть в футбол, баскетбол, да и не только. Дома-зубья щетинились антеннами и проводами, как дряхлые ежи, к которым жались гаражи, различные пристройки, мусорные баки. Словно неопытный и сумасшедший хирург сшил трясущейся рукой множество организмов в свое надтреснутое бетонное единое целое, осыпающееся меловым крошевом и рыдающее трещинами. Все это переполняла жизнь, эдакий низкочастотный гул, тоскливый и монотонный, но такой привычный для своих жителей.        И несмотря на безликую серость неба, улицах парило, как обычно бывает перед дождём. Погоду легко можно было считать по юбкам девушек, неизменно укорачивающихся с каждым градусом, растущим по шкале вверх. И по тому, как стремительно с парней слетала верхняя одежда. Тут даже гидрометцентр не нужен. По крайней мере парило до матчи, во время, но… не после…        Синхронно с сиреной сверкнула молния, прогремел гром, а сразу после вечернее небо, наконец, разразилось ливнем, что обещал привести за собой долгожданную прохладу… но так ли она уже нужна?        На улице лило так, словно какой-нибудь там небесный сантехник весь день возился с кранами и под конец так устал, что просто скрутил вентили — после такого только и ждать, что Всемирного Потопа.        Куроко стоял на пустой уличной площадке прямо под проливным дождем. Наверху нависло свинцовое небо, не обещавшее ничего, кроме дождя, совершенно не подходившее лету, а внизу под совсем новенькими кроссовками — огромная лужа: холодная, противная, грязная.        Куроко не помнил, как здесь оказался. Разум работал, как плохо написанная программа, нарезая действительность на неровные ошмётки.        Когда прозвенела финальная сирена, вокруг в тот же миг установилась тишина. Густая и вязкая, она обволакивала все вокруг, словно кисель, что переливался через края кружки, оказавшейся для него не по размеру. Но это тишина была недолгой. Мгновение. И зал будто бы очнулся. Крики, восклицания — какофония разномастного шума оглушала, сбивала с ног и кружила в вихре осознания окончательного и такого сокрушительного проигрыша.        Они проиграли.        Всего два слова. Но значили они слишком много. Их победа, правда, была важна и значила бы, действительно, слишком много. И для самого Тецуи эта победа значила бы гораздо больше, чем для остальных. Что же? Куроко смог бы вернуть прежнего Аомине, которого потерял вместе с чемпионскими титулами «Поколения Чудес». А ещё… ещё смог доказать хотя бы ему, что не так слаб, что его баскетбол способен на победы, что сам Аомине ещё способен найти противника, с которым действительно было бы здорово и весело играть. Казалось, после этого все снова могло бы стать нормальным, как если бы что-то сломалось, и Куроко смог наконец-то починить. Может, так бы все и вышло, но… победы не случилось. Они проиграли. И проиграли не с какой-то смехотворной разницей, нет. Аомине для своей команды без особого труда нарисовал трёхзначный счёт, даже не позволив подойти к кольцу во второй половине. А перенаправление и невидимость, которые раньше выручали, сейчас совершенно не работали, сделав Куроко совершенно бесполезным.        «Нам больше не стоит играть вместе. Мне это не нужно.» — вот что сказал ему Кагами так, словно… словно перед Куроко был не Кагами, а кто-то совершенно чужой, незнакомый.              

«Нам больше не стоит играть вместе. Мне это не нужно.»

              Это был первый удар.        Тецуя, не отошедший от поражения, дрогнул от этих слов, что стали для него настоящим ударом. Его глаза расширились. Тело будто бы застыло соляным столбом. Воздух со свистящим едва слышным звуком на резком выдохе покинул легкие. Он просто стоял и смотрел, не зная, что сказать, но от него слов больше не требовали.              

«Я понимаю, как это звучит... но ты достиг своего предела. Ты не поднимешься выше. И неважно, насколько усердными будут тренировки — выше головы не прыгнуть. Я мог бы не говорить этого и дальше играть с тобой. Но это было бы нечестно. С тобой нам не победить Аомине.»

              Второй удар.        Он бил гораздо сильнее первого. Руки Куроко были вытянуты по швам. Почти одеревеневшими пальцами он нервно сминал края куртки. Рот послушно захлопнулся. Зубы отчаянно царапали нижнюю губу, грозясь оставить на ней ранки.              

«Ты бесполезен. И что ещё хуже… будешь тянуть меня вниз. Наша игра… в ней больше нет смысла. Прости, Куроко. Но на этом наши дороги расходятся.»

              Третий удар. Заключительный. Решающий. Контрольный.        Голова онемела, словно по ней перед этим колотили, а во рту настолько пересохло, что казалось, вот-вот полыхнет. Куроко хотелось сделать глубокий вдох, но дыхание стало прерывистым и дышать было трудно. Какие бы усилия юноша не прилагал, чтобы вздохнуть, в него попадало только мизерное количество воздуха, причем, ему казалось, что он поступает не через нос или рот, а через крошечное отверстие у него в груди. Тецуя понимал, что это глупо, ощущения были настолько реальными, что он не знал, что с этим можно было делать.        Планы, мечты о совместных играх, стремление обыграть «Поколение Чудес». Воспоминания о столкновении рук, сжатых в кулаки… все это столкнулось с глухой стеной из прозвучавших слов, разлетаясь на тысячи осколков битого стекла, что оглушающим звоном отдавались в ушах, заостренными краями разрезали кожу. Куроко так и остался стоять на площадке, смотря вслед Кагами, цепляясь за его крупную и высокую фигуру, словно за спасительный уступ над разверзшейся под ногами непроглядной бездной, в надежде, что тот обернётся, остановится, но… этого не случилось. Он продолжал идти, оставив Тецую далеко позади.              Боль. Описать ее всегда не просто. Если представлять ее, как нечто физическое, оформленное, то Куроко назвал бы ее обломком, огрызком, что своими неровными и заточенными краями впивался не столько в плоть, а в то, что находится много глубже, пуская колючие иссушенные корни в самое нутро, прорастая. Но самое интересное было не это, а то, что у каждого боль имела свой вкус… по-своему уникальный — по крайней мере, так видел это Тецуя. Вот только у его боли не было вкуса. Его боль никогда не вписывалась, была лишней — по крайней мере, так ощущалось. Прямо как странная и непонятная пометка на полях в какой-нибудь богом забытой книге: непонятно, кто ее оставил, что имел в виду и хотел сказать. Что значила эта пометка? Для кого и для чего была оставлена? Ненужная никому она имела все шансы кануть в забвение, но стоит книге распахнуться, как взгляд сам собой спотыкается о нее — как Чарли Чаплин на банановой кожуре… глупо, бессмысленно, больно, но до странного смешно.        Была надежда, что Кагами сказал это чисто на эмоциях, ведь он довольно импульсивен и часто говорил, не думая. Но в этот раз было иначе, надежда не оправдалась. И словно бы этого было мало, остальная команда не остановила его, не помогла прийти в себя, нет… они просто согласились с ним.              

«…нам больше не стоит играть вместе.»

      

«…мне это не нужно.»

      

«…ты достиг своего предела.»

      

«…ты не поднимешься выше.»

      

«…и неважно, насколько усердными будут тренировки — выше головы не прыгнуть.»

      

«…ты бесполезен.»

      

«…и что ещё хуже… будешь тянуть меня вниз.»

      

«…наша игра… в ней больше нет смысла.»

      

«…на этом наши дороги расходятся.»

              Эти слова прошлись по Куроко каленным железом, оставляя клеймо, но не на плоти, а глубже — Кагами ушёл, а сказанные им слова все звучали и звучали в голове. Руки опустились. Силы покинули его под звук тяжелых ударов собственного сердца о чугунные ребра.        Дальше провал. Будто вырезали сразу несколько фрагментов. Вот Куроко ещё на площадке. Потом провал. Следующий кадр… хлопок дверцы в раздевалке. Дальше уличная площадка неподалёку от здания, где проходил матч. Ливень беспрестанно хлещет сверху.        Куроко чувствовал, как вода медленно забирается за шиворот, и поежился, но не столько от холода, сколько от отвращения к самому себе. Тошнота подступила — рождаясь в ногах, волной поднималась выше, своей едкостью щекоча корень языка, заставляя сглатывать снова и снова… снова и снова, лишь притупить это мерзкое ощущение. Тецуя сжал кулаки до побелевших костяшек.        За что? За что ему это?..        Юноша убрал со лба прядь мокрых волос, размазав по лицу дождевые капли и посмотрел вверх. Честно? В груди все сжалось от мысли, что под этим хмурым небом от осознания собственной бесполезности… нелепый, жалкий и никому не нужный — все это сейчас подходило к нему, как никогда лучше.        Сил уйти под навес не было, как и желания — тело будто бы пропиталось усталостью, смешанной со слабостью.        Куроко не хотел плакать, но не получилось сдержаться. Хорошо хоть, что удалось не разрыдаться при всех — прогресс, но слишком жалкий, чтобы вносить его в список своих немногочисленных достижений. Сейчас же предательские слёзы обжигающими кожу каплями лились без разрешения, смешиваясь с дождем.