Зеркало

— П-пож-жалуйст-та… покаж-жись мне…

      Приют — ужасное место, об этом, казалось, знали многие, но усердно молчали, скрывали. Ацуши выпала честь в этом убедиться на собственной шкуре. «Ужасное место» ещё мягко сказано. Отвратительное. Мерзкое. Ацуши не ненавидел приют, — хотя ему было позволительно, — боялся. Это место вызывало страх, сковывающий каждую клеточку его тела. Тёмные, пустые стены, возвышающиеся над головой, — как казалось мальчишке, — готовы были в любой момент обрушиться, погребя его под собой. В какой-то степени, Накаджима этого ждал — желал конца своим мучениям, но одна, — всего одна! — здравая мысль о том, что где-то там, в мире, возможно, в другом городе, или даже стране, кто-то ждал его, кто-то искал с ним встречи. Кто-то определённо прекрасный, подаренный ему судьбой, смотрел в зеркало и видел… его. Видит его жалкое отражение вместо собственного.       Их мир — одна сплошная шутка. Чем больше Ацуши жил, вернее существовал, тем чаще он стал это понимать: он — клоун, а обстановка кругом — его личная сцена. Цирк. Да, именно цирк.       Живя в мире, в котором ты узнаешь о своём соулмейте через зеркала, Ацуши смутно представлял, какого цвета его собственные глаза. В приюте банально не было зеркал — в них не видели смысла. Чего уж зеркал! Не было стекла в оконных рамах. Ацуши жил сказкой, что за ним придут, что его заберут с этой сцены, выплясывая на которой он уже стёр ноги в кровь.

Но никто не приходил.

      Каждый прожитый день схож с безумием — Ацуши просто не знал, спит он или нет, голоден он или нет, в приюте он или нет. Всё смешалось в один коктейль с привкусом собственной крови на губах, с мешками под глазами и… с непониманием. Это безумие, чистой воды безумие. Ацуши просто не понимал, что происходило вокруг. Не понимал он, и когда за ним начал охоту тигр-людоед, (или же ему это только снилось?). Неужели небеса осознали свою ошибку и послали тигра её исправить? Не могли придумать что-то гуманнее? И… Ацуши понимает, что вот он шанс освободить этот мир от его существования, но… он не хочет умирать так!

В конце концов, он хотел увидеть того, кого предписала ему судьба.

      Он кричал, просыпался на улице, не помня, как там оказался. Сумасшествие. Безумие. Он всё ещё лелеял надежду, что за ним придут. Хотя кого он обманывал — его соулмейт уже понял, какой он жалкий, и решил жить, забыв о нём…       …а может тот и вовсе ещё не родился.       — «Ты жалок!» — смеялись над ним дети. Они не понимали его. Как можно так долго ждать того_самого_единственного.       Но он продолжал, продолжал ждать, искать, надеяться.       И дождался.

***

— Твои глаза… такие грустные.

      Чуя успешно считал, что его жизнь началась с возраста пятнадцати лет, что мафия — это его отрывная точка, что плохо было — будет лучше. Да, напарник мудак. Да, работа ебёт его во все щели. Да, хочется напиться в стельку. Но дальше, — сука, — лучше. А ещё он старался не смотреть в зеркала, потому что оттуда на него смотрели испуганные глаза загнанного в угол зверя. Они не пугали — они притягивали. И это пугало.       Чуя привык быть один, а здесь — из-за этих глаз — он хочет… создать семью. И не с кем попало, а с этим… мальчишкой, да? Накахара не знал ни имени, ни возраста, ни адреса — лишь внешность и редкие фоны какого-то дряхлого здания. Этого чёртовски мало.       Чуе казалось, что он сошёл с ума.       Чуе хотелось его найти, обнять, погладить по волосам, успокоить и сказать, что всё будет хорошо.       — Чуя, у тебя есть соулмейт? Ого! Не повезло же кому-то!       Соулмейт, да? Это… человек, предназначенный судьбой, родственная душа, тот, кого лучше нигде нет, да? И он есть у Чуи. Тот, о ком многие лишь мечтают, ждёт его. И ждал долгое время.       — Ты же… пойдёшь за ним?       Куда? Куда он пойдёт? Да и… зачем? У мальчишки, видимо, и так жизнь не сахар, а тут ещё и он… мафиози с руками по локоть в крови. Судьба жестока, — понимает Накахара, когда осознаёт, что с момента, когда он увидел этого мальчишку, он не мог думать ни о чем другом. Привязался к отражению. Ха-ха.       Работа. Убийство. Отчёт. Накахара пытался отвлечься, не думать о мальчишке по ту сторону мира, — это же глупо. И у него, — удивительно, — вышло. Он снова погряз в сомнениях насчёт миссий и желании выпить. Снова начал ненавидеть своего напарника и обходить зеркала. Не смотрел раньше и не будет смотреть сейчас.

Но судьба решает по-другому, совершенно по-другому.

      Не забыть и не отвязаться.

***

      — Чу-уя, ты чего застыл?       Перед глазами — приют, ветхое, пугающе хрупкое, дряхлое здание. Такое знакомое, но далёкое. Непонятное. Они здесь по делу, но Чуя замер напротив детского приюта и не хочет сходить с места.       — Мне, — он сглатывает, поправляет шляпу и смотрит на Осаму, — мне нужно кое-что отсюда забрать.       — Кое-что? О-о, я понял.       Внутри приют выглядит ещё жальче. Омерзительно. Под ногами скрипят половицы, и Чуя радуется, что дошёл до комнаты, — в которую его неведомо тянуло, — не провалившись и не застряв ботинком. Так знакомо. Он уже видел это всё — там, за зеркалом, когда наблюдал за мальчишкой. Поворот. Ещё один и, наконец, дверь.       Чуя сглатывает. Вот он — момент истины.       Белые волосы, странного цвета глаза и грязная одежда. Чуя будто снова смотрит в зеркало и видит моменты чужой жизни.       — «В жизни он прекраснее», — Накахара улыбается, подходя к мальчишке.       — Привет, пойдём домой?

— Теперь всё будет хорошо? — Ацуши улыбается, трётся носом о щёку своего человека. Он рад. Он не один. С ним Чуя. — Если ты от меня не сбежишь. Такие обычные кошачьи замашки. Они столько жил- существовали одни и только сейчас, когда нашли друг друга, когда Чуя перестал бежать от зеркал, а Ацуши дождался — они начали жить. Жить вместе, разделяя одну жизнь напополам. — Не сбегу.