Небо и ты. Ты и небо.

Окно распахнуто настеж. Тёплый ветерок лениво ласкает лицо. Слышен шум автомобилей, крики и радостный гомон людей. Пахнет солнцем, сладкой, но слегка горелой карамелью, попкорном и кофе. Жара идёт на спад. Солнце клонится к западу. Август. Это слово ассоциируется у меня с голубым небом, белыми облаками, полным штилем и небольшим полем спелой ржи, окруженной сосновым лесом. Красота русской природы бесконечна, многогранна, неописуема. Люблю природу. Но больше всего я люблю небо. Тебя и небо. Сейчас, сидя на подоконнике и опасно высунувшись из распахнутого окна двенадцатого этажа, я снова чувствую себя летящим в бесконечной синеве. И теперь понимаю, зачем нужны такие широкие подоконники. Ладно на кухне: там это, по сути, дополнительная поверхность, на которую можно просто сгрузить все ингредиенты или кастрюли-поварешки. В гостиной широкий подоконник тоже служит тумбочкой или полкой. Потому что цветов у тебя практически нет: не умеешь ты да и не хочешь ухаживать за ними. Не нужны они тебе. В спальне, почему-то, особенно. Но подоконник тут все равно широкий. Никогда не понимал — зачем? Трахались мы на нём всего лишь пару-тройку раз. Складывать — ничего не складываем. Видимо очередная твоя прихоть. Но сейчас широкий подоконник это самое то. Я почти что в небе. А небо меня успокаивает. Небо и ты. Но что-то в последние время у тебя плохо получается. Сам, наверное, тоже устал. Это я, после чёртового отравления, дома сижу. Сначала неделю в больнице, теперь почти две — дома. В больнице я спал как убитый под действием лекарств. И дома, с тобой, первую неделю спалось отлично. А вчера, на исходе второй, начались кошмары. Ты даже не понял сначала, что произошло, когда я тебе в глаз зарядил. И когда я хрипеть начал, тоже. Только когда я окно распахнул и по пояс высунулся — ты очнулся. И оттащил меня, хрипящегося и задыхающегося. Вытащил. В который раз. А то бы неизвестно, что дальше бы было. Я ведь ничерта не помню. Спасибо тебе. У тебя практически удалось меня успокоить. Только ты заснул раньше чем я. Устал. И я устал. А небо не устало. Оно бессмертно-бесконечное. Оно ничем не занято: ему не надо учиться, работать, искать жильё, спорить с родителями, волновать насчёт общественного мнения, любить кого-то, ссориться с этим кем-то, терпеть его капризы, и мучиться с совестью и собственными загонами. Оно постигло пресловутый дзен. И я должен постигнуть его. Хоть немного. Не хочу тебя больше пугать. И бить тоже. Нам и так грубостей хватает. Поэтому я должен успокоиться. Здесь. Сидя на подоконнике в объятиях неба. Главное не шмякнуться. Не хочу причинять тебе боль. Ведь парашюта за спиной больше нет, и уже не будет. Разве что в редкие выходные в одном из немногочисленных аэроклубов. Вот только чтобы туда попасть, нужно или врать и сбегать по-тихому, или терпеть очередной скандал, после которого уже ничего не хочется. Разве что только тебя прибить. Ревнивого такого. Ты же ревнуешь меня, Кость. Ревнуешь к небу. Смешной. Глупый и ревнивый. Гордый. Самовлюбленный. Ты не терпишь в моих мыслях и думах никого кроме себя. Как странно звучит. Но это так. Хорошо хоть о деле думать разрешаешь. Эгоист ты мой. И капризуля. Надо бы вставать с неожиданно удобного подоконника и идти готовить обещанную рыбу. Но я ведь так и не заснул этой ночью. Сидел, баюкал тебя в объятиях и думал. Мечтал. Злился. На тебя. На себя. Вновь мечтал. Но не спал. Только когда ты проснулся, глаза прикрыл. Чтобы не волновать почём зря. А так хотелось открыть. Не то, что сейчас. Веки какие-то тяжелые стали… Надо прикрыть… Пускай чуть отдохнут… И я вместе с ними… Чуть-чуть отдохну… и пойду готовить обещанную рыбу… Нельзя, чтобы ты меня здесь увидел… Испугаешься. Ругаться будешь… *** Тишина. Люблю тишину… Как хорошо-то. Потягиваюсь всем телом и едва не выпадаю из окна. Заня-ятно. Это что же получается — я заснул? Вроде только на секунды глаза прикрыл… Чёрт! Сколько же времени? На улице уже достаточно темно. Блин, Лис скоро вернётся. Если не уже!.. — Котов! — уже. Не то крик, не то вздох. Ой, сейчас ругаться будешь. — Да итить колотить тебя, сволочь ты такая! — на секунду замираешь в дверях и через мгновение силой стаскиваешь меня со ставшего родным подоконника. Чувствую, я там теперь часто бывать буду. Сопливо, правда, как-то. Так девчонки в мелодрамах любят делать. — Да ладно тебе, майор. Все в порядке! — стараюсь говорить весело и уверенно, давя накатившую усталость. — Нормально? — вроде бы спокойно, но я напрягаюсь. — Нормально… Нормально?! — резко срываешься на крик и ещё сильнее мнешь ворот моей футболки. — А если бы опять кошмар? А если бы опять задыхаться начал? А если бы ты упал?! Упал бы и разбился?! Разбился, придурок, разбился бы! Слышишь?! — кричишь громко и надсадно, кривишь лицо, с силой встряхиваешь, судорожно хватаешь за плечи. — Придурок! Идиот! Козёл! Скотина! Сволочь! — бьешь по плечам кулаком после каждого слова. С силой, вымещая все злость и страх. Красивый. — Сука! Клинический идиот! Безголовый кретин! — я стою, молча понурив голову. Ты прав, Лисёнок. Во всем прав. — Да я же жить без тебя не могу, с-с-скатина! — рявкаешь так, что на секунду слышать перестаю. Как раз секунда на передышку. Чтоб обдумать. Хотя чего тут ещё думать? Резко шагаю вперёд, впечатываюсь в тебя всем телом, не даю отстраниться, отшагнуть, упасть. Железной хваткой сжимаю плечи. До упора, до конца. Чтоб дышать трудно стало. Громко и с надрывом дышишь. Хрипишь. Голос сорвал. Хочешь вдохнуть глубже. Мешаю — прижимаю вихрастую голову к груди. Пытаешься вырваться. Безуспешно. С силой давишь лбом в грудину. Держу все так же крепко. Ещё пару раз дергаешься, вздыхаешь и признаёшь поражение. Каменные плечи расслабляются, пальцы перестают судорожно сжимать мои бока, уже сам льнешь ко мне. Улыбаюсь. Одной рукой обнимаю за талию, делаю шаг вперёд — послушно отступаешь назад. Замираю и просто сажусь на пол. Не ожидая потери опоры, падаешь на меня. Утыкаешься носом в шею. Откидываюсь назад, с удобством облакотившись об стену.