Домик на крыше

      Раньше я никогда не придавала значения еде. Голоден – ешь. Не голоден – не ешь. Грустно – съешь что-то вкусное, и настроение немного поднимется. Устал – съешь что-то питательное, и силы прибавятся. Вот и все значение.       Но в последнее время от той уютной атмосферы, которая создавалась у нас с Адрианом, когда мы садились за стол, меня переполняли эмоции. Каждый совместный обед или ужин я почти боготворила за возможность наблюдать за трапезничающим Адрианом Агрестом.       Его наверняка учили это делать.       Он ел настолько изящно, что невозможно было оторвать взгляд. Невозможно было сказать, что у меня не было аппетита, потому что он неизменно появлялся, как только Адриан садился за стол и начинал что-нибудь жевать с задумчивым видом. Поистине, прирожденная модель.       Однако насладиться этим видом он мне не позволил, почти сразу заметив, как я на него пялюсь. Ну, это было сложно не заметить.       – Маринетт? У меня что-то на лице? – он стал ощупывать щеки, дабы убедиться, что на них нет заварного крема.       – Нет-нет, – очнувшись, я замахала руками. – Все в порядке. Кушай.       С этими словами я снова положила подбородок на сложенные в замок руки и мечтательно уставилась на него.       Адриан занервничал и перестал выглядеть столь грациозным. Напротив, он неожиданно так сильно стиснул круассан, что его начинка резко выдавилась, устремившись вперед, и оказалась на мне. Непонимающе моргнув, я заторможено провела пальцем по носу и щекам, которые были теперь все в заварном креме, и возмущенно воскликнула:       – Адриан!       – Маринетт, прости, я не специально! Так вышло, я не виноват! – всполошился он, подлетая ко мне и старательно вытирая салфеткой крем с моей щеки.       – То есть он сам, да? – скептически спросила я и, прищурившись, выдавила начинку очередного круассана Адриану в лицо.       – Маринетт! – широко распахнув глаза, воскликнул Адриан, не в силах поверить, что я вот так взяла и сделала это. Впрочем, он быстро отошел от шока. – Ах так? А ну, иди сюда!       Бросив салфетку на стол, он схватил следующий круассан и погнался за мной.       – Эй, ты же не сделаешь этого, правда? Как мы потом будем отмываться? – крикнула я на бегу, перебегая по спинке дивана на другую сторону небольшой комнаты. Мне было страшно лишь самую малость. То, что я испытывала сейчас, можно было назвать весельем. Или азартом.       – Здесь есть ванная, – возразил Адриан. Совершив немыслимый маневр, он оказался впереди меня и прижал спиной к стене. С одной стороны был холодильник, с другой – он, а с третьей – его рука, в которой был зажат круассан.       Я прижалась к стене и зажмурилась.       Ну все, сейчас он испачкает в отместку и меня, и всю мою одежду.       – Мурринетт, – шепнул он, наклонившись к моему уху, – открой глазки.       Но я еще больше зажмурилась. Тогда он ласково поцеловал меня. Немного расслабившись, я ответила и осторожно открыла глаза.       – Будешь крумяусан? – спросил Адриан и поднес его половинку к моему рту. – И чего ты так на меня смотришь? Неужели ты думала, что я собираюсь тебя испачкать? Ну, разве что чуть-чуть.       Не дождавшись отклика, он нарисовал кремом из круассана сердечко на моей щеке и слизнул его. Поутихшее возмущение снова всколыхнулось, и из меня вырвалось потрясенное:       – Адриан!       Парень отпрыгнул от меня, со смехом проглатывая вторую половинку круассана, и заявил:       – Я первый в ванную!       С этими словами он шустро нырнул в соседнюю комнату. А я осталась стоять с приоткрытым ртом и горящими щеками. Спустя пару секунд после того, как за парнем закрылась дверь, я сползла спиной по стене и, покачав головой, расплылась в широкой улыбке.       Все-таки, каким бы идеальным ни был сын великого дизайнера, в душе он навсегда останется озорным Котенком. И этот образ идет ему больше любого из тех, которые он вынужден изображать на публику, потому что он – настоящий.       Настоящий Адриан Агрест.