stripped to the bone

Кэролайн было пять лет, когда в ее мыслях впервые прозвучал незнакомый, мужской голос. Это был скучный, пятничный вечер, один из таких, когда Лиз была на дежурстве, а Билл был слишком занят своими бумагами, и Кэролайн была предоставлена самой себе. Она стащила из кухонного шкафчика плитку молочного шоколада, которую туда еще вчера вечером спрятала Лиз, закончила раскрашивать Белль и решила, что переходить к Ариэль еще рано, испачкала шоколадом краешек раскраски и уже собиралась включить себе «Русалочку» — папа все равно не стал бы проверять, спит она или нет, — как ее взгляд упал на книжку, которую ей перед сном обычно читала Лиз. Она так сильно любила эту сказку, что практически знала ее наизусть. Даже иллюстрации в ней были такими красивыми, что Кэролайн могла часами их разглядывать и восхищаться прекрасными нарядами принцесс и фрейлин, воображать себя одной из них. Чуть помедлив, — выбор был тяжелым, — она устроилась в постели с книгой и, погладив пальчиком шелковистые странички, открыла страницу наугад. Все равно она была достаточно взрослой для того, чтобы читать себе сама, но когда Кэролайн начала негромко, по слогам читать первое предложение, в ее голове зазвучал чужой, хриплый голос, повторяющий те же самые строчки, что и она. Она тогда уронила книгу на пол и, завизжав, бросилась к папе, объявив ему, что в ее комнате кто-то прячется. Кто-то, кто читает книгу через ее плечо, наверняка большой серый волк, который утащит ее, стоит ей заснуть. Биллу потребовалось целых полчаса, чтобы понять по какой причине Кэролайн тараторила, глотая окончания, дергала его за край рубашки и горячо уверяла в том, что больше никогда не будет спать в своей комнате. Но когда он понял, что напугало его маленькую девочку, он потрепал ее по взъерошенным косичкам, сварил ей какао и попытался объяснить ей, что же это все значит. — Так значит, это не большой серый волк? — с подозрением уточнила Кэролайн, делая осторожный глоточек какао. — Нет, милая, — успокоил ее Билл. — Голос, который ты слышишь в своей голове, принадлежит твоему соулмейту, Кэролайн. — Это как Эрик у Ариэль? Филипп у Авроры? Адам у Белль, да? — вновь затараторила она, а поняв, что отец ее не понимает, закатила глаза. — Прекрасный принц для принцессы, папа! — Наверное, можно сказать и так, — усмехнулся Билл, ни разу не удивляясь сравнению, которое пришло ей в голову. — Это будет кто-то, кто будет понимать тебя так, как никто другой. Возможно, единственный человек, который… — Убьет злую ведьму, которая попытается меня отравить? Будет сражаться с драконом? Утопит большого осьминога? Сбросит Тайлера с башни? — восторженно произнесла она, сжимая кулачки и Билл вздохнул, думая о том, что его дочь слишком драматична. — Это определенно можно объяснить и так, милая. Давай ты допьешь какао и пойдешь в постель, хорошо? Ему пришлось еще несколько минут отвечать на ее вопросы, но вскоре Кэролайн лежала в своей кровати, прижимая к груди пушистого медвежонка, и мечтательно уставилась в потолок, который был обклеен флуоресцентными звездочками. — Пап, — тихо позвала она, когда он уже собирался прикрыть дверь за собой. — А он тоже слышит мой голос, когда читает? — Да, Кэролайн, — кивнул он. — Ему же понравится мой голос? — тут же обеспокоено поинтересовалась она, приподнимаясь в кровати. — И он же не спутает мой голос ни с чьим другим? — Нет, милая, — Билл не смог сдержать улыбку, видя ее обеспокоенное личико. — Он никогда не спутает твой голос ни с чьим другим. — Хорошо, — Кэролайн упала обратно на розовые подушки, стискивая медвежонка. — Главное, чтобы Урсула его не обманула…

***

В течение тысячи лет, что он скитался по этой земле, Клаус не раз становился свидетелем того, как люди находили своих соулмейтов. Не только люди, впрочем, но и ведьмы, и оборотни, и даже вампиры. Его собственный брат однажды пытался уверить его в том, что голос, который почти двадцать лет звучал в его голове, стоило ему взяться за какую-либо книгу или манускрипт, принадлежит Катерине. Элайджа не просил его отказываться от намеченной цели и не умолял смилостивиться над Катериной, но этого и не требовалось — слишком хорошо Клаус знал брата, рядом с которым провел пять веков. Твердые нотки в его голосе, настойчивость, с которой Элайджа продолжал говорить о соулмейтах и эта несвойственная ему пылкость… Элайджа нашел свою родственную душу и готов был беспечно обменять пять веков поисков на ту, что носила лицо Татьи. Не только это приводило Клауса в ярость, но и мысль о том, что у Элайджи может появиться нечто, чего нет у него, лишь усиливало его желание убить Катерину. И он бы убил ее, принес бы ее хорошенькую голову брату и пожелал бы наслаждаться тишиной, к которой он привык за предыдущие столетия, только вот Элайджа перехитрил его и скрылся вместе с ключом от его проклятья. Клаус действительно остался один. К нему изредка присоединялись Кол и Ребекка, в те редкие моменты, когда он чувствовал себя одиноким настолько, что решал дать немного свободы даже сумасшедшему Колу или сестре, готовой бросить его ради любого, кто ей улыбнется. Но это не заставило Клауса отказаться от идеи убить Катерину — Элайджа должен был ответить за свое предательство, — и снять проклятье, которое не давало ему покоя. Порой, в ночи, когда небо было свободным от созвездий и луны, а воздух слишком влажным от запаха крови, он допускал редкую мысль, что проклятье матери не дает ему услышать голос, который должен звучать в его мыслях. Он не был глупым романтиком, верящим в родство душ, — кто согласился бы принадлежать ему? — но он всегда стремился обладать большим, чем у него было. Но магия редко оставляла лазейки, которыми он мог воспользоваться и звериную жадность могла утихомирить только кровь, которую он проливал щедро, лишая людей того, чем не довелось обладать ему. Глаза тех, кто потерял своих соулмейтов, тускнели, словно вместо одной жизни он забирал сразу две. И эта чужая надломленность, напоминающая ему о деревьях с гниющей сердцевиной, лишь укрепляла его мысли о том, что подобная слабость непростительна. Возможно, вселенная не прокляла его, возможно она его благословила — в это он верил столетиями, насмешливо наблюдая за несчастными, что были обречены сходить с ума, теряя тех, кто был им предназначен самой судьбой. Он был могущественнее их не только потому, что ему принадлежало все время этого мира, но и потому, что ему было нечего терять. Потому не по-осеннему душная ночь тысяча девятьсот девяносто седьмого года, настигнувшая его в Лиссабоне, застала Клауса врасплох. Он листал газету, любезно оставленную в его номере горничной, когда детский голос залепетал в его голове, медленно складывая слова в предложения. Клаус замер, стискивая бумажные страницы в кулаке. Вселенная вновь выбила почву из-под его ног и он вскочил на ноги, меряя шагами гостиничный номер. Это проклятье-благословение настигло его и издевательски подсунуло ему ребенка — ее нужно будет защитить от Элайджи, это первое о чем он подумал, — и теперь он сам оказался в той ситуации, которую высмеивал столетиями. Клаус искал ее — ему пришлось, чтобы не допустить собственного падения, — но это заняло слишком много лет. Ее голос менялся год за годом, заставляя его гадать, какой будет та, которую обрекли на существование с ним рядом. Ему все казалось, что это издевка магии, быть может даже настоящая уловка, сфабрикованная Катериной и его братом, ибо как могла магия решить, что его соулмейтом станет та, что младше его на целый миллениум? Он даже разыскал ведьму в Старом мире, которая развеяла его надежды на то, что это могла быть фальсификация. Она взглянула на него своими выцветшими глазами, что видели магию лучше, чем людей, и, хрипло смеясь, объявила, что у смерти появилось сердце. Ее он убил, заставив саму вырвать свое сердце. Голос в его мыслях, тем временем, менялся. Порой в нем звучали слезы и он откладывал очередной талмуд, не зная, почему его интересует причина этих слез. Порой в ее голосе звенел смех и она была настолько радостной, что он невольно улыбался. Она взрослела, и вместе с этим ее голос становился нежнее и мягче, и Клаус, привыкнув к его ласковому звучанию, уже не мог представить себе ничего другого. Ему только нужно было найти ее раньше, чем это сделает кто-то из его врагов.

***

Кэролайн, подперев кулачком щеку, уткнулась в свою книгу. Мистер Зальцман что-то воодушевленно рассказывал о Французской революции, но голос, звучащий в ее голове, слушать было намного приятнее. Этот акцент и эти хриплые нотки порой даже не давали ей сосредоточиться на прочитанном материале, уж слишком соблазнительными они были, но она была готова раз за разом читать один и тот же параграф, лишь бы он не замолкал. С тех самых пор, как она впервые его услышала, она все гадала, когда же она сможет с ним встретиться и как же он будет выглядеть. Ей никогда не удавалось представить себе его лицо, она твердо уверена была в том, что он окажется иностранцем, и это ее порой и пугало, ведь нигде, кроме Мистик Фоллс, она не была. Наверное потому она так мрачно поглядывала в сторону Елены, которой повезло найти своего соулмейта в старшей школе, совсем как в романтических комедиях для подростков. Они со Стефаном едва обмолвились парой предложений, как уже поняли, что предназначены друг для друга. Это было до тошнотворного мило и так нечестно, что Кэролайн хотелось вопить и визжать, словно ей пять лет. — Если ты не отведешь взгляда от Елены, то в ее голове появится зияющая дыра, — шепотом Бонни, придвигаясь к ней ближе и Кэролайн только вздохнула, опуская взгляд в книгу. — Что такое, Кэролайн? — Они вызывают у меня тошноту, — пробурчала она, зная, что Стефан и Елена сейчас глаз не сводят друг с друга. — Не будь такой вредной, — Бонни пихнула ее в бок. — Разве ты не говорила, что голос твоего соулмейта намного сексуальнее, чем у Стефана? — Еще как, — фыркнула Кэролайн, — Но я понятия не имею, где он или кто он, тогда как они… — она не стала заканчивать предложение, зная, что и так ведет себя не так уж справедливо по отношению к подруге. — Эй, не переживай, — Бонни ей ободряюще улыбнулась. — Грэмс говорит, что это всегда случается в самый неожиданный момент. У Елены же точно так было, но ты ведь вряд ли захочешь найти свою судьбу в мужском туалете? Кэролайн прыснула со смеху, чем заслужила неодобрительный взгляд Аларика, и тут же виновата потупила взгляд. — Может, ты и права, — тихо прошептала она и Бонни состроила самодовольную рожицу. —Жаль, твоя Грэмс не может сказать, когда именно я его встречу. Кэролайн знала, что этого не скажет даже сильнейшая ведьма Беннет, даже им были неподвластны нити, которые плела магия. Она лишь знала, что порой в голосе, нашептывающем ей, она слышала такую тоску, что от этого разрывалось сердце. Порой в нем звучало едва ли не звериное рычание, а порой он был таким усталым и меланхоличным, что Кэролайн больше всего на свете хотелось заключить своего соулмейта в объятия и пообещать, что он никогда не будет один. Думал ли он тоже порой о том, что в целом мире нет никого, кто любил бы его? Кэролайн не знала этого наверняка, но чем больше она прослушивалась к бархатному, тягучему голосу, тем чаще ей казалось, что они во многом будут похожи. Это были, конечно, больше ее фантазии, чем реальность, и все же мысль о том, что в огромном мире есть кто-то, кто прислушивается к ее голосу и точно также ждет их встречи, грела ее сердце. События следующих недель, правда, заставили ее отвлечься от мыслей о соулмейте — слишком много сумасшедших вещей произошло одновременно. Стефан оказался вампиром, лицо Елены не принадлежало ей самой, Тайлер превращался в волка каждое полнолуние, а в городе объявился невероятно старый вампир рука об руку с той, что была копией Елены, — или наоборот, Кэролайн уже запуталась. Ее звали Кэтрин и, взглянув на белокурую чирлидершу с торжествующей улыбкой, она задушила ее подушкой, прошептав, что ей нравится поэтичность этой ситуации. Кэролайн запомнила ее приглушенный горячий шепот, то, как умоляла о пощаде, и то, как Элайджа — ему было больше тысячи лет, так сказал Стефан, — позволил Кэтрин убить ее.

***

Клаус почувствовал, когда сердце его соулмейта остановилось. Он летел в Вирджинию из Испании, один из его верных вампиров, Деймон, все мечтающий насолить младшему брату — старая семейная вражда, что может быть лучше? — сообщил ему о появлении нового двойника. В пути он пытался занять себя очередной книгой, когда ее голос начал слабеть и звучать так, словно ей не хватает воздуха, а затем и вовсе оборвался. Ее боль Клаус почувствовал совсем, как свою, ее мольбы услышал так, словно это он их произносил. И ярость затмила его разум, когда она замолчала и на смену нежному голосу, его постоянному спутнику, пришла тишина. Это вполне было в стиле вселенной и чертовой магии: дать ему что-то и забрать это прежде, чем он сумеет насладиться этим в полной мере. И самым ужасным в этой ситуации было то, что он не мог ничего сделать: он не успел найти ее, не сумел защитить. Единственное, что ему теперь оставалось — найти ее убийцу и попытаться не сойти с ума как все те, кого он лишил родственных душ. И все же он был удачливым ублюдком, которому благоволила смерть. Шасси его самолета коснулись земли, как он почувствовал ее сердцебиение и робкий, надломленный голос, полный уже знакомой ему жажды. Напряжение, сковавшее его тело, исчезло, и Клаус, прикрыв глаза, выдохнул, стискивая челюсти и сжимая ручки кресла. Судьба издевательски улыбнулась ему в лицо и смилостивилась, обратив его соулмейта в вампира и дав ему вкусить долю того, что он испытает, если она покинет его по настоящему. Девчонку нужно было найти прежде, чем кто-то вновь попытается убить ее.

***

Кэролайн приняла вампиризм так легко, что у Стефана это вызывало недоумение. Она сдерживала свою жажду так искусно, будто у нее за плечами было сотни лет опыта, сумела внушить медсестре с первого же раза и единственным, что ее беспокоило было то, что о ней подумает ее соулмейт. Она боялась стать монстром в глазах того единственного человека, который был ее прекрасным принцем с тех пор, как ей было пять лет. Только вот он вряд ли ожидал, что вместо принцессы судьба подсунет ему чудовище, питающееся кровью и весьма этим наслаждающееся. Разумную мысль высказала Бонни, предположившая, что раз Елену, которая была двойником, судьба соединила с вампиром, то и соулмейт Кэролайн мог быть кем-то из сверхъестественного мира, которого ни капли не смутит вампир. — Может, он будет оборотнем, кто знает, — пыталась ее ободрить Бонни. — Знаешь, я всегда мечтала о принце, а не о сером волке, который будет линять, — фыркнула Кэролайн, обмазывая ручки кабинета истории противной субстанций из меда и клея. Ночь шалостей выпускников, о которой она мечтала с тех пор, как услышала что устроили ее родители, отвлекала ее от всей неразберихи, которая творилась в их городке. — Что скажешь о драконе? — хихикнула Бонни, чем заслужила недовольный взгляд Кэролайн. — В «Спящей красавице» его убили. Я хочу, чтобы мой соулмейт был живым настолько, насколько это возможно. — Может, это не будет принц, но король? — Бонни подмигнула ей, а затем унеслась помогать Мэтту расставлять мышеловки в классе географии, пока Кэролайн решила проверить спортзал, заранее приготовившись ворчать о том, что Стефан и Елена ничего сами сделать не могут. Наверняка они только и делали, что целовались и миловались друг с другом, как, впрочем, и всегда, бурчала себе под нос Кэролайн, но не успела дойти до спортзала, как услышала сдавленный крик Тайлера и хруст, заставивший ее вздрогнуть. Она очутилась в классе химии раньше, чем успела это понять, с ужасом смотря на Тайлера, чьи глаза налились янтарем, и перевела взгляд на мужчину, который наблюдал за мучениями ее друга с поистине садистским удовольствием. Елена, прислонившаяся к парте, отчаянно замотала ей головой, явно пытаясь что-то сказать, а тело Стефана, которому сломали шею, лежало возле шкафа. — Что здесь происходит? — требовательно спросила она, стискивая кулачки и гневно смотря на мужчину, который перевел абсолютно нечитаемый взгляд на нее. — Кто ты такой и что ты тут делаешь? Он очутился напротив нее раньше, чем она сумела моргнуть. Так быстро, что даже с ее приобретенными новыми способностями она не смогла понять, как он так быстро переместился. Только уставилась на него потрясенно, не понимая, почему этот незнакомец с берилловыми глазами смотрел на нее так, словно нашел то, что уже не чаял найти. — Sweetheart, — промурлыкал он, заставляя ее в изумлении распахнуть рот и округлить глаза. Ей хватило всего одного слова, чтобы понять, кто перед ней стоит и его губы изогнула лукавая насмешка, обнажающая его ямочки. — Не представляешь, как я рад наконец найти тебя, — прошептал он, наклоняясь к ней ближе. Кэролайн сглотнула, прикусывая нижнюю губу и теряясь под его интенсивным взглядом. Она всю жизнь представляла себе встречу со своим соулмейтом и всегда знала, что это будет нечто эпичное. Только вот она не ожидала того, что он попытается убить всех и каждого из ее друзей. Она ошибалась все это время, ее соулмейт не был прекрасным принцем. Он был большим серым волком, которого Кэролайн так боялась в детстве, он был самопровозглашенным королем смерти, который не остановился бы ни перед чем для того, чтобы достичь своей цели. Голос безжалостного убийцы убаюкивал ее ночами и утешал, когда ей было больно и обидно. В этот голос она влюбилась и именно его она мечтала встретить, не догадываясь даже о том, что судьба решит, что Клаус Майклсон, старейший вампир и первородный гибрид, самая, что ни на есть, подходящая партия для девушки, которая мечтала о путешествиях, объятиях и о том, для кого она будет единственной. У магии было извращенное чувство юмора, Кэролайн убедилась в этом на собственной шкуре, когда Клаус ворвался в ее жизнь. Магия редко ошибалась, в этом она тоже убедилась, когда он, скрипя зубами, уступал ей одну жизнь за другой. Оказалось, что даже большой серый волк может защищать свою принцессу и искусно пытать злых ведьм, что посягнули на жизнь его мейта.