Прикосновение

      Тяжело дыша, Франкенштейн замер у двери. Мужчина постарался привести себя в порядок: одернул свежий, недавно надетый костюм; поправил растрепавшиеся волосы, всегда чистые и слегка вьющиеся, сейчас же запачканные небольшими пятнами крови; хлопнул себя ладонями по лицу, пытаясь привести в чувства и унять боль. Франкенштейн ни в коем случае не хотел стать причиной волнения своего мастера, а также многочисленных обитателей его дома, потому изобразил на лице равнодушное спокойствие и постарался скрыть боль от тяжелых ран после очередного сражения за легкой, ненавязчивой улыбкой. Он был не так сильно ранен, как в те дни, когда Франкенштейн только пытался подчинить себе темное копье, а каждое применение силы заставляло его рыдать и орать от боли и безумия; но достаточно сильно, чтобы за легкой улыбкой было невозможно скрыть изможденное, измотанное состояние. Сильную хромоту Франкенштейну тоже вряд ли удастся скрыть от своего мастера, и все же, его покорный слуга не хотел очередной раз беспокоить Рейзела, потому надеялся, что мастер не заметит ни капли крови, проступившие на чистой, белой рубашке, захваченной как и весь его деловой костюм, из очередного запасного убежища, ни того, с каким трудом Франкенштейн заставляет свое тело двигаться, преодолевая боль, пронизывающую его тело, словно длинная нить с шипами, пронзающими его плоть изнутри с каждым шагом.       "Глупо полагать, что он не заметит, " - с легкой усмешкой подумал Франкенштейн. - "Он наверняка уже знает, что я здесь. Он всегда знает."       Понимая, что следы боя на своем теле все равно не скрыть, мужчина переступил порог собственного дома, ставшего последнее время приютом для всех нуждающихся. Франкенштейн не был против, что ребята живут у него. Школьники, RK, дворяне, даже Лорд... Кто за последнее время только не гостил в его укромном гнездышке, с теплотой и трепетом создаваемым им некогда для своего мастера! И все они - до единого - хорошие люди. Все они - до единого - друзья и близкие люди мастера, те, кто сделали жизнь Кадиса Этрама Ди Рейзела по-настоящему живой, насыщенной. Настоящей.       Франкенштейн помнил, как его мастер жил до этого дня. С печальным выражением лица Ноблесс смотрел вдаль, на однообразный пейзаж, открывавшийся его взору из его любимой комнаты в особняке. Изредка Лорд посылал к мужчине свою дочь или прочих дворян с важной миссией: "немного посидеть с ним", но мало кто говорил или действительно пытался стать другом для Рейзела. Часть из них оказалась предателями, часть - просто врагами, остальным же не удавалось приблизиться. И пусть Лорд и дворяне изредка вспоминали о его существовании, пытались оживить и наполнить новыми эмоциями однообразные дни Рейзела, Ноблесс все равно оставался одинок в своем большом и пустом замке, в доме без прислуги, родственников и даже домашних питомцев. Такое гнетущее одиночество... Лишь услышав о нем, Франкенштейн пришел в ярость. Тогда он еще не знал, почему реагировал так ярко. Для него оставалось непонятным: как можно существовать подобным образом? Как можно оставить все и всех, уйти в добровольное изгнание и жить... Так?.. Но Франкенштейн понимал одиночество Рейзела куда сильнее, чем остальные люди. Ведь он тоже был совсем один: изгнанник среди людей, чужой среди дворянства, и уж точно не нужный в рядах оборотней. Один, наедине с болью, безумием и темным копьем. Франкенштейн, несомненно, понимал душераздирающее чувство одиночества Рейзела. И с самого начала, лишь поняв это, он дал клятву:       "Я изменю это."       И пусть сил какого-то человека было мало, действительно, ведь кем он может стать ему, великому Ноблесс? …все, что мог Франкенштейн - оставаться рядом с Рейзелом, что бы не происходило. С того дня, как мастер вступился за него, его дворецкий старался всегда быть рядом. Он отлучался по своим делам: тренировки, эксперименты, решение вопросов и проблем, битвы с сильными противниками, снова тренировки. Но он всегда возвращался. Возвращался, потому что хотел. Потому что считал своим долгом быть рядом с столь сильным, могущественным и столь одиноким существом. А когда Кадис Этрама Ди Рейзел вытащил его из лап темного копья, приведя в чувства, когда заключил с ним, всего лишь человеком, пусть и более сильным, чем остальные, контракт, Франкенштейн понял, что, должно быть, сама судьба привела его в тот день к особняку Рейзела.       "Отныне и вовек, мое сердце, моя жизнь, моя сила будут принадлежать Вам, мастер."       Вот о чем думал Франкенштейн в тот миг, когда подмешивал мастеру собственную кровь в чай, когда сознательно всем своим существом захотел доказать свою верность, дать согласие на их контракт. Вот о чем думал Франкенштейн по сей день, глядя на мастера, ничуть не изменившегося за восемьсот лет: столь же прекрасного, милосердного и благородного.       Франкенштейн правда был счастлив, когда Рейзел спустя столь долгое время снова появился в его жизни. Сон мастера... Был для человека настоящим испытанием. Столь сильно привязаться к мастеру, так сильно желая исполнять свой долг, он потерял его на долгих восемьсот лет, ровно как и смысл своего существования на весь этот срок. Франкенштейн искал мастера. Он обошел весь мир. Он в ярости убивал всех, кто, как ему казалось, виновен или замешан в исчезновении Рейзела. Он вычислял секретных агентов, он готов был набрасываться с обвинениями на противников любой силы, готов был сражаться, лишь бы узнать хоть что-то о жизни своего мастера, отыскать его.       Так одиноко, как эти восемьсот лет, Франкенштейн никогда себя не чувствовал.       И все же, он продолжал верить, что найдет мастера. Шло время. Менялись люди. Менялся мир. Казалось, стоило поменяться и Франкенштейну. Уступить, бросить поиски. Но вместо этого он лишь усердней старался, затерявшись среди людей, создав вокруг себя мир, в который он бы с радостью принял своего господина: школа, где учатся простые детишки, небольшая квартирка, оборудованная по последнему слову техники и... Он сам, хранивший верность и ждавший, как знаменитый японский пес своего хозяина. Эта драма закончилась иначе. В этой истории пес дождался своего господина, и каждый раз, видя его, живого, материального, Франкенштейн иногда сомневался в его реальности. Иногда его присутствие казалось лишь сладким сном, а осознание того, что это не грезы, а реальность, делало этот сон наяву лишь слаще.       Даже сейчас.       Франкенштейн с большим усилием заставил себя смело наступать на раненную ногу. Он прошел в гостиную и с теплом на сердце обнаружил, что Рейзел дожидался его, сидя на диване и элегантно попивая свой любимый сладкий чай. Он никуда не делся. Не ушел, не исчез. Рейзел вернулся, и теперь Франкенштейн был готов сделать все, лишь бы ничего больше не менялось. Воевать с Союзом, убивать оборотней... Любые методы, любая кровь. Если это станет необходимым, Франкенштейн был уверен, что заплатит любую цену. Даже собственную жизнь.       Рейзел был одет в школьную форму, так шедшую ему к холодному, непроницаемому выражению лица. Его задумчивый взор красных глаз не сразу обратился к вошедшему в комнату слуге.       Франкенштейн заметил, насколько тихо было дома. Он припомнил, что дети собирались в компьютерный клуб, а RK продолжали особые тренировки. Франкенштейн не знал, почему мастер не отправился с первыми, но был рад, что господин дождался его возвращения. В последнее время они редко могли поговорить наедине, и потому Франкенштейн очень ценил такие моменты.       - Мастер, - прошептал Франкенштейн, обогнув диван и склонившись в легком поклоне, - Я вернулся.       Рейзел с еле читаемым интересом молча рассматривал Франкенштейна. Через полминуты он опустил чашку на блюдце и, расправив спину, откинулся назад, не сводя взгляда со слуги. Такие молчаливые паузы и целенаправленные взгляды были частой составляющих их бесед, потому Франкенштейн легко выдержал взгляд мастера. Трудней всего было пытаться создать впечатление того, что у него еще полно сил, и чуть что он готов исполнить любой приказ.       Но Рейзел слишком хорошо знал Франкенштейна.       - Ты сражался. - Спокойным тоном проговорил мастер, - Один. С кем? Франкенштейн сглотнул. Зря он надеялся держать все в тайне! Ему следовало сказать все мастеру сразу, без утайки. Но были вещи... Та грязная работа, в подробности которой мужчина просто не хотел посвящать Рейзела. Ноблессу не стоит слушать... Такое.       - Возникли кое-какие вопросы, - поспешил ответить Франкенштейн. - С Союзом. Однако, волноваться не о чем, я уже все уладил. Враг побежден, и Вашей безопасности и безопасности детей ничто не угрожает.       Рейзел вновь выпал из реального мира. Он молча смотрел на кружку, сидя смирно, почти напряженно. Как только Франкенштейн проследил за взглядом своего господина, он понял, что у мастера закончился чай, и тут же восполнил запас, не забыв положить в кружку побольше сахара, чтобы тот не горчил. Рейзел кивнул в знак благодарности, однако не спешил брать чашку в руки и продолжал смотреть на слугу.       - Ты вновь использовал ту силу без моего разрешения. - Голос Ноблесс прозвучал чуть строже, чем во время прошлой фразы. Рейзел не выглядел разгневанным или расстроенным. Его лицо было как всегда непроницаемо и скрывало эмоции. Однако Франкенштейн знал господина слишком давно, чтобы не понять, что мастера волнует произошедшее.       "Конечно же, он знает и об этом, " - со смирением подумал Франкенштейн. Он не хотел ничего утаивать от мастера, потому сознался.       - Прошу меня простить, мастер. - Франкенштейн склонился в низком поклоне и замер, - Враг оказался силен, и мне пришлось прибегнуть к ней. Такого больше не повторится, - пообещал мужчина. Но в который раз он нарушал это обещание?.. По взгляду и мимике Рейзела Франкенштейн понял, что они оба не верят в то, что он только что сказал.       Красные глаза Рейзела с интересом рассматривали мужчину. Ноблесс всегда делал паузы во время разговора, держался гордо и отрешенно. Тем, кто плохо знал Рейзела, могло показаться, что он не слушал ответ мужчины. Франкенштейн же знал своего господина слишком хорошо и молча застыл в поклоне, дожидаясь ответа.       Наконец, тихий и спокойный, приятный голос Ноблесса раздался в комнате:       - Я доверяю тебе, Франкенштейн. Потому, раз ты так говоришь, я тебе верю. Ты поступил правильно.       Каждый раз, когда мастер хвалил его, мужчина чувствовал гордость. Его сердце переполняли восторг и трепещущая радость. Франкенштейн широко улыбнулся. Ему было приятно доверие мастера. После всех ошибок, что он совершал ранее, после того страшного и жестокого времени его прошлого... Рейзел не утратил доверия к своему... Слуге? Другу? Франкенштейн не знал, кем именно считал его мастер. Мастер продолжал доверять ему, проводить с ним время. Сейчас он жил в его доме, спал в его кровати, ел пищу, что слуга готовил для него. Франкенштейн был готов заниматься любой сферой - от домашнего хозяйства до кровопролитных сражений. Лишь бы угодить мастеру. Лишь бы еще раз услышать заветное "я доверяю тебе", "я тебе верю", "ты поступил правильно".       Франкенштейн действительно был готов для него на все. И в его глазах - честных и безмерно преданных, смотревших на мастера с восхищением и любовью, всегда читалась искренность его намерений.       Ведь Рейзел принимал его несмотря ни на что.       Могло показаться, что Ноблесс холоден к Франкенштейну, что мастер держит его на коротком поводке, как дикого пса, запрещая использовать свою силу без его ведома, сковывая его движения. Но все было иначе. Их отношения были куда более личными, близкими. Они оба... Слишком волновались за состояние друг друга.       Франкенштейн был человеком. Сильным, могущественным, мудрым, но все-таки человеком, с хрупким телом и некоторыми... Проблемами.       Рейзел - Ноблесс с поистине тяжелой миссией, бремя которой он едва ли мог разделить даже с самым близким человеком.       И все же... Они нуждались друг в друге. Как Рейзел вряд ли смог прижиться и понять новый, изменившийся мир без помощи Франкенштейна, так и Франкенштейн не мог бы существовать без преданности и служения своему владыке. Те восемьсот лет, что он провел в поисках, были самыми ужасными в его жизни. Беспокойство за мастера, абсолютная бессмысленность его существования... Лишь бесконечный поиск в надежде вновь обрести мастера.       Франкенштейн больше не хотел думать об их разлуке, о возможности вновь разлучиться с ним. Он больше не сможет. Просто не переживет.       А ведь последнее время мастер тратит слишком много сил... Рейзел использовал силу, чтобы спасти детей, чтобы спасти RK, даже чтобы защитить и уберечь Франкенштейна. И каждое его усилие стоит ему секунды, минуты, часа, даже года его жизни! Страх за жизнь мастера, беспокойство лишь нарастало. Потому Франкенштейну так важно было расправиться со всеми врагами самому. Утаивать некоторые столкновения, которые могли бы заставить мастера использовать свою силу, рисковать, чтобы не подвергать риску Ноблесс. По возможности отгородить его от всех тревог и волнений, а те последние дни, то время, что отводилось судьбой его мастеру, он мог бы прожить счастливо в компании друзей, детей, простых людей. Мирно и спокойно.       "Если бы не чертов союз!" - с досадой подумал мужчина.       Рейзел слабел. Пусть Лорд и использовала Рагнарек, чтобы продлить годы жизни мастера, этого все равно было мало. Его жизнь подходила к концу. Но каждый раз, когда осознание этого приходило к Франкенштейну, он запрещал себе об этом думать. Сколько бы не было отведено его господину, он будет с ним рядом. До самого конца.       - Ты ранен, - прошептал Рейзел.       Франкенштейн слегка усмехнулся.       - Что? Ранен? Да это просто царапина! Завтра все заживет. Ничего такого, за что бы Вам стоило беспокоиться, мастер. - заверил мужчина. Ему стоило больших усилий не поморщиться от боли, не издать ни единого звука страдания от ран, терзавших его тело. Ран, нанесенных ему союзом и собственным оружием, пожиравшим его плоть.       Рейзел вытянул руку. Франкенштейн был уверен, что Ноблесс тянется к кружке чая, но его длинные тонкие пальцы мягкими подушечками коснулись щеки слуги. Франкенштейн был изумлен подобным жестом. Физические контакты были для них редкостью, даже простые прикосновения казались чем-то удивительным. Они встретили друг друга еще в те времена, когда люди делились на господ и слуг, и вторым нельзя было не то что касаться, не дозволено было даже смотреть на первых. Отношения Франкенштейна и Рейзела не были столь холодны и жестоки даже при их знакомстве, но даже сейчас, когда их эпоха канула в лету, а нравы и отношения между людьми сменились на более вольные, они держали все ту же дистанцию. Они не могли себе позволить дружеские объятья, считавшиеся символом приветствия и прощания у многих людей, никогда не находили необходимости в случайных прикосновениях и жестах. Но это движение... Столь нежное, теплое, заботливое... Щеки Франкенштейна покрылись легким румянцем. Он застыл на месте, наслаждаясь теплом прикосновения мастера. Мужчина не ожидал, что подобное может вызвать такую бурю в его душе. Знал, что не может вести себя нагло по отношению к мастеру, не смеет просить у него большего, но сейчас, ощутив это прикосновение, легкое поглаживание, щекотавшее и вызвавшее легкую дрожь, которое продолжалось и в этот миг, он к своему стыду возжелал большего и нежно прильнул щекой к ладони мастера, словно кот, просящий ласки у своего хозяина. Его уставшее, напряженное тело слишком расслабилось из-за эмоционального состояния, и ноги обмякли. Франкенштейн опустился на колени подле мастера, и впервые за столь долгое время почувствовал себя слабым, уставшим ребенком. В сравнении с силой и могуществом мастера, Франкенштейн всегда мерк и казался лишь слабой песчинкой, однако человеку хотелось верить, что даже такой, как он, может защищать то, что ему дорого. Цепляясь за свою силу, подчиняя темное копье, постоянно сражаясь во благо и во имя мастера, Франкенштейн убеждал себя, что становился сильнее и чувствовал это.       Но сейчас, стоя на коленях пред мастером, слабеющий от его легких, нежных прикосновений, он чувствовал себя самым слабым человеком. Все-таки, мастер всегда был и его силой, и его слабостью. И лишь Рейзел мог увидеть Франкенштейна с совсем другой стороны: не чокнутого психопата, лезущего в драку и опьяненного силой, не гениального ученого, проводившего жуткие эксперименты, не директора школы, отвечавшего за детей, а просто уставшего, слабого Франни, с израненной душой, телом, и трепетно оберегающего единственное, что у него есть. Его мастера.       Рейзел был изумлен поведением слуги. Легкий румянец, такая податливость и нежность... Так непривычно видеть его таким. Нет, вовсе не слабым. Милым. Пусть это казалось странным и ненужным, Ноблесс не мог остановиться и продолжал осторожно гладить человека по щеке, а тот с полуприкрытыми от удовольствия глазами терся в ответ, зажав одной рукой открывшуюся на животе рану, а второй упираясь в пол.       - Мастер... - еле слышно сорвалось с губ Франа. Происходящее казалось ему чем-то нереальным. Ему хотелось услышать голос Рейзела, понять, что то, что он делает... Что мастер не против.       Но Рейзел не ответил. Он наклонился вперед, алыми глазами рассматривая лицо Франкенштейна впервые настолько близко. Ласковые пальцы покинули щеку и коснулись длинных золотистых волос мужчины. Рейзел провел по ним рукой и неожиданно произнес:       - Такие... мягкие. - прошептал он на одном дыхании.       Рейзел, как и Франкенштейн, чувствовал, что между ними что-то происходит. Что-то, чего они раньше не позволяли, но сейчас, когда время стало столь тяжелым, когда каждый день был опасней другого, когда волнение за друг друга не отпускало ни на миг, а каждый день мог стать последним как для Ноблесс, так и для человека, инстинктивное чувство необходимости близости одновременно возникло у обоих. Им обоим это было нужно.       Рейзел вновь провел рукой по волосам слуги. Ощущать их мягкость, слегка сжимать в руке, медленно вести вниз было удивительно приятно. Франкенштейн и вовсе чувствовал себя счастливым. От простого прикосновения. Самым счастливым человеком. Он чувствовал, что за столетия его преданной службы он получает награду, благодарность, отдачу.       Обо всем подобном Франкенштейн всегда запрещал себе думать, ведь Рейзел совсем иное существо, он никогда бы не дал Франкенштейну той физической близости, что время от времени необходима людям... И тут подобное действие, всего одно прикосновение, но Франкенштейну уже снесло крышу. Рухнули все запреты, все стены, что он выстраивал, потому как понимал, что его чувства, его желания идут вразрез с желаниями мастера и могут лишь навредить их отношениям, могут разрушить веками создаваемое доверие, то положение, что он занимает.       И все-таки, Франкенштейн человек. Глупый, влеченный соблазнами, влюбленный. Он уже ничего не мог с собой сделать. Опьяненный ярко вспыхнувшими чувствами, Франкенштейн подался вперед. Лицо мастера и так было близко, но теперь... Критически. Он отнял руку от раны, осторожно уложил руки на плечи Ноблесс и нежно, осторожно, с особым трепетом коснулся своими губами губ мастера и ощутил приторную сладость крепкого чая.       Рейзел не ожидал такого действия со стороны слуги. Он был изумлен, и его невозмутимость, холодность и равнодушие вмиг исчезли с его лица. Оно стало куда более живым, эмоциональным, и ярче всего на нем выразилось изумление, а щеки зажглись румянцем, как новогодние огоньки.       - Что... Ты делаешь? - горячо прошептал мастер ему в губы. Он не стал отталкивать Франкенштейна, но и на его поцелуй не ответил. Рейзел попросту был... Неопытен, и все, что происходило, слишком сильно смутило и взбудоражило его. Ноблесс не знал, как реагировать, и, сдавшись понять это, просто спросил.       Голос мастера отрезвил мысли Франкенштейна. Он покраснел, поняв, что наделал, поняв, что стер ту грань между ними, которую желал, но клялся не пересекать и теперь чувствовал, как его мир рушится. От высшего счастья к полному краху. Его затрясло нешуточной дрожью, вдруг вся боль, утихшая от нежных и ласковых прикосновений мастера, обвалилась на него, и он простонал от ужаса и боли, сделав движение назад. Румянец стыда покрывал его щеки, и мужчина попятился бы назад, если бы мебель не мешала ему.       - П... Простите... Мне не стоило... Я виноват... Простите... Простите... - взволнованно, словно провинившийся мальчишка, шептал Франкенштейн, искренне раскаиваясь, - Я не смог сдержаться... Такому, как я, нельзя было... И все же...       Франкенштейн напуганно и тяжело дышал. Только-только накатившее возбуждение сменилось отчаянием, и он не знал, куда себя деть. Ему предстояло держать ответ пред господином за свои действия, но теперь... Ему было стыдно даже в глаза ему посмотреть.       - Франкенштейн, - позвал его Рейзел.       Голос мастера тоже слегка подрагивал, и слуга принял это за недобрый знак. Франкенштейн лишь сильнее зажмурился, и Рейзелу пришлось снова позвать его. На этот раз куда короче и ласковей.       - Франни, - проговорил он, сам от себя не ожидая подобного обращения. - Посмотри на меня, Франкенштейн.       Мужчина не мог ослушаться голоса Рейзела, особенно когда он звучал настолько нежно и тепло. Франкенштейн приоткрыл глаза и посмотрел на мастера с глубоким чувством вины, но неизменной преданностью и любовью.       - Я приму любое наказание за свою вольность, мастер, - бессильно прошептал человек. Он все еще ощущал на губах легкую пульсацию от поцелуя и приторный вкус сахара с чаем.       - Сделай это, - не приказал, попросил Рейзел. - Сделай это снова. Я хочу... - как бы не пытался, Рейзел так и не смог сформулировать, чего именно он хочет. Это находилось за гранью его восприятия мира, слишком сложным для первого раза. Он просто хотел вновь ощутить близость, понять, что это было за чувство, заставившее его сердце биться быстрее, а щеки полыхать.       - Мастер... - потрясенно прошептал Франкенштейн.       Из всего страшного, что успел навоображать себе человек, не случилось ровным счетом ничего. Рейзел попросил его продолжить, кто бы мог подумать! И мог ли Франкенштейн ослушаться приказа? Конечно же, нет. Не такого.       От очередного сильного порыва эмоций Франкенштейн мягко сжал в объятьях своего мастера и продолжил прерванный неловкостью и неопытностью поцелуй. Они оба были в этом не столь хороши, но их это не волновало. Это была их близость, их контракт, их чувства, их бьющийся в едином ритме стук сердца, их общий вкус поцелуя, их время, их пространство, их дом, их мир.       - Мастер, - прошептал Франкенштейн, когда их поцелуй мягко был окончен, - Я... Люблю Вас. - Сознался человек. - И, кажется, люблю Вас с того дня, когда Вы спасли меня. Когда приняли меня. Я...       Франкенштейн не знал, как осмелился на признание. Он долгое время держал это в себе, но не думал, что однажды сможет раскрыть свои чувства. Но лучшего момента может не представиться, а Рейзел... Ноблесс улыбнулся на его слова. И в этой легкой, смущенной, искренней улыбке Франкенштейн увидел, что его чувства были взаимны. Рейзел никогда не скажет этого вслух, но он чувствует то же к человеку. Его любовь... Была взаимна.       Новый поток эмоций захлестнул сознание Франкенштейна. Счастье от близости, радость от взаимности, чувство полета от сбывшейся мечты и нараставшее между ног возбуждение. Все это одновременно пытало и мучило его, однако же эта мука была сладка и приятна ему. И, поддавшись моменту, Франкенштейн продолжал говорить все, что он думал в тот момент:       - Я защищу Вас, чего бы мне это не стоило. Я буду сражаться и дальше. Я стану сильнее. Если будет нужно, я... Отдам за Вас жизнь, мастер. Сделаю все. Как... Как жаль, что... Я не могу отдать Вам свои годы жизни, жизненную силу, я...       Франкенштейн не контролировал, что говорил, но был искренен. Обо всем этом он думал много раз. Повторял эти и другие слова в голове, представляя, как однажды сможет открыть свои чувства, и в итоге все происходит так сбивчиво, так неразборчиво. Он ругал себя за то, что недостоин любви и близости с мастером, но сам Рейзел считал совершенно иначе. Ноблесс был счастлив находиться в объятьях слуги, ощущать тепло его тела, испытывать новые ощущения от того, кто столь дорог ему, кто так давно верен и предан ему, кто так давно, так искренне его любит. Уложив обе ладони на щеки Франкенштейна, Рейзел прошептал:       - Ты и так отдал мне свою жизнь, Франкенштейн. Мне большего и не нужно.       Эти слова были как призыв к действию. Ноющая боль между ног нарастала, и, кажется, нечто подобное испытывал Ноблесс, судя по его поведению и движениям. Однако коснуться Рейзела? Стать... Еще ближе? Франкенштейну казалось, что это чересчур, что он не может поступить подобным образом, ведь мастер и его состояние для него куда дороже, чем собственные желания и прихоти. Однако тело было непреклонно, возбуждено и горело желанием большей близости, на что разум никак не мог повлиять.       Они вновь подарили друг другу поцелуй, неумело, но искренне нежно даря друг другу ласки кончиками пальцев, боясь навредить друг другу, продолжая заботиться о чувствах и телах партнера...       ...и тут раздался дверной звонок.       Франкенштейн хотел думать, что ему показалось, послышалось. Мужчина проигнорировал звонок, но он раздался снова.       - Директор Ли, мы знаем, что вы там, открывайте! - раздался жизнерадостный голос Хан Шинву, как всегда полный активности.       - И Рей тоже там, верно? - нежный голос Им Суи.       - Рей, ты не отвечал на звонки, мы начали волноваться и решили проведать тебя!       - Директор Ли, откройте! А то иначе мы сами!..       Дети продолжали звонко кричать, возвращая Франкенштейна из мира грез в реальность. Предельно слабый, сидя на коленях у ног мастера, он, тяжело, возбужденно дыша, поднял взгляд на мастера, ожидающий приказа.       - Открой, - тихо прошептал Рейзел.       Франкенштейн выглядел раздосадованным. Он злился, что их близость прервали. Ему впервые хотелось послать привычную, беззаботную жизнь школьников куда подальше, проигнорировать их. Лишь бы продолжить. Лишь бы не разрушать столь сладостную и желанную близость. Франкенштейн ощутил печаль и во взгляде мастера, однако на его губах была улыбка. Широкая, счастливая, столь редко появлявшаяся на его лице. Такая прекрасная.       - Но... Мастер... - бессильным шепотом взмолился Франкенштейн, тяжело дыша.       - Открой, Франкенштейн, - повторил Рейзел. На этот раз его голос был строже. Он отдал приказ. Затем немного смягчился. - У нас еще много времени.       Франкенштейн раздосадованно прикусил губу.       "Вот времени, как раз, у нас почти не осталось, " - с болью подумал мужчина.       И все же, он не смел перечить воле господина.       - Как пожелаете, мастер, - прошептал он с почтением, с трудом поднимаясь с колен и преодолевая свой ненасытный эгоизм. Он все еще чувствовал на себе отголосок прикосновений мастера. Пусть их близость была прервана, Франкенштейн был счастлив, что все это случилось. Он был счастлив увидеть эту улыбку на лице мастера, почувствовать близость с ним, пусть и столь кратковременную. Иметь возможность сказать о своих чувствах и лучше понять отношения с мастером. Раньше он мог о подобном только мечтать, а теперь ему будет, о чем вспомнить.       А дети...       Они всегда приходят не вовремя. Однако они - такая же часть жизни мастера, как и он, и Франкенштейн не в праве отнимать у него радость от общения с ними. Мужчина понял это, чуть умерив пыл, и пообещал Рейзелу, прежде чем открыть ребятам дверь:       - Что бы ни случилось, я буду защищать Вас. И детей. Я сделаю все, мастер.