Юконская ночь

Холод и сушь. Лишь вечность струится над песчаной равниной. Пустыня молчит. Пустыня не видела, но ей это не нужно. Пустыня знает. Знает, как гулко молчит издырявленное колючими северными звездами небо. Знает, как беззвучно лопается укрытый рано выпавшим снегом юконский лед, как смоляно-черная вода, исходя паром, вскипает под истертыми полозьями, не оставляя ни малейшего шанса для тяжело груженой нарты. Помнит истошный собачий визг, хриплый мужской крик, короткий взмах ножа, отсекающего постромки. Помнит, как обжигает легкие промороженный воздух, помнит рвущий жилы бег — наперегонки со смертью. Лишь солнца Пустыня не знает. Не знает его и зимний Юкон. У зимней ночи есть только одно — одиночество. И она щедро делится отчаяньем со случайным путником. Пустыня не имеет и этого. Лишь стылое безвременье и чувство потери. … В тени холма неловко копошится, пытаясь подняться на ноги, существо. Смерзшиеся сосульками волосы падают на костяную волчью маску, закрывающую лицо. Утробный вой несется окрест, наполняя вечность безнадежной тоской. Пустой, чуть сгорбившись, медленно ведет головой из стороны в сторону. Никого. Тяжело переставляя ноги, он бредет к горизонту - походкой смертельно усталого человека. С пепельного неба безмолвно смотрит кривой, будто обкусанный с краю, месяц. Он помнит. В безвременье врывается ветер. Пустой поднимает голову, принюхиваясь к меняющемуся узору струящейся силы. Эта сила неожиданно обрушивается со всех сторон, он закрывает голову руками и, корчась, валится на песок. Из-под рук осыпаются ярко-белые обломки маски. И приходит имя. И руки беспомощно шарят по песку, теребя ломкие осколки. Воспоминания. Набор картин. Чья-то жизнь. Его? *** На стоянке женщина перебрала содержимое оставшейся нарты. Сто фунтов лососины. Ломоть мороженой грудинки, мешок муки, пакет сахару и жестянка кофе. Тюк одеял. Старенькое ружьецо с треснутым прикладом. С патронами вот только беда — один в стволе, да две коробки по 10 штук. Все. Остальное ушло под лед. Вместе со второй нартой. Вместе с отцом. Чертов Юкон. Закусив губу, женщина медленно огляделась. Молчание зимней ночи красноречивее тысячи слов. На много миль окрест кроме нее — никого. Лишь старый вожак отцовской упряжки — огромный маламут, больше похожий на волка, чем на собаку, со странным именем — Старрк, вывалив язык, смотрел на женщину мудрыми глазами, будто говоря: «Не отчаивайся, Лили. Не пропадем». Да. Не пропадем. Она не одна, у нее все еще есть Старрк. Вдвоем — против Севера. Стая шла по ее следу третий день. По ночам собаки жались к костру, вслушиваясь в рвущий душу голодный вой. Они знали — времени почти не осталось. Женщина тоже это знала — и гнала вперед из последних сил, сокращая время стоянок, и тратя немыслимое количество сил на поддержание костра по ночам. Развязка пришла на пятый день. Серыми молниями волки метнулись со всех сторон, больше не обращая внимания на костер — голод сильнее страха. Собачий визг, рычание, сухой треск выстрелов — черт, да куда стрелять-то? Выхватив из огня длинную головню, она колотила по поджарым телам, рассыпая по снегу искры, и зная, что это безнадежно. Вспыхнула ярче солнца куча хвороста, заготовленная на ночь. Треск и жар огня разогнали волков. В воздухе повис тошнотворный запах горелой плоти и паленой шерсти. Женщина, хрипло выдыхая, осмотрелась. Клочья одеял, перемешанный с кровью снег, изгрызенная до неузнаваемости упряжь… Собак нет и следа. Разбежались? Не важно. Шансов у них нет. Тихий скулеж достиг затуманенного бедой сознания, и женщина, обернувшись, встретилась взглядом с бессильно скребущим лапой по снежному месиву вожаком. Пес лежал на боку, тщетно пытаясь подняться — задние лапы не слушались. Встретив взгляд человека, он шевельнул хвостом, закашлялся, выплевывая на снег алую кровь и какие-то сгустки. В горле булькало, шея представляла собой одну открытую рану с лохмотьями мяса и прилипшей к ней шерстью. Из разорванной глотки вырывался прерывистый хрип. По снегу растекалось темное пятно. Осмотрев пса — впрочем, все было ясно и так — женщина выругалась. Подняла отброшенное ружье, поискала в разбросанных по снегу вещах коробки с патронами. Вбив патрон в ствол, задумалась — на коротких полминуты. Патронов осталось пять. До фактории — три дневных перехода. Три перехода для нарты с хорошей упряжкой. Женщина хорошо знала, что для нее — без еды, без всего, с голодной волчьей стаей, идущей по пятам — путь непреодолим. И один патрон ничего здесь не изменит. А Старрк… Она росла рядом с ним! Почти всю ее недолгую жизнь где-то рядом был огромный пес. Он заслужил эту последнюю милость. В глазах поплыло. С силой проведя по лицу заскорузлой ладонью, она прицелилась и спустила курок. Все. Старательно не смотря на застывшего на снегу вожака, женщина собрала те жалкие крохи провизии, которые уцелели. Смешанная со снегом и кофе мука. Рыбий хвост — полфунта, не больше. Мятая банка бобов. Пол-плитки табаку, будь он неладен. Не густо. Кое-как увязав тючок из обрывков одеял, она, проваливаясь по щиколотку в снег, двинулась в путь. Волки настигли ее через несколько часов. Вмиг расстреляв несчастных четыре патрона, она, ухватив ружье за ствол, принялась орудовать им, как дубиной, понимая, что это — смерть. Утробно рыча, самые ловкие из волков метнувшись вперед, смыкали челюсти, и, отпрыгивая, вырывали куски плоти. Снег быстро стал темным от крови, но женщина, задыхаясь и отпинываясь, колотила по пастям и лапам, круша кости — жизнь в ней не могла сдаться просто так. Беззвучно вспыхнуло небо, заливая все мертвенным светом северного сияния. Истерзанная, женщина без сил рухнула в снег. Стая торжествующе взвыла. Но, в беззвучности севера, в самую гущу обезумевших от близкой добычи волков, влетел огромный призрачный пес, рассыпая снежные искры… И тогда женщина облегченно закрыла глаза. Все верно. Со Старрком не пропадешь. *** Даже в пустыне, где есть лишь ровное гудение ветра, серое небо с острым ущербным месяцем да белые волны песка — до самого горизонта. Холод и сушь. И оглушительная тишина, от которой закладывает уши. Васто Лорд поднимает голову к небу, безмолвно взывая… К богу? К черту? Этого не знает даже Пустыня.