reset

Тучи стягиваются в грязное ватное месиво, и прогноз погоды неодобрительно советует брать зонт и тёплую куртку. В уютном салоне Ferrari Modena, обшитом светлой кожей, пахнет мятным освежителем воздуха и роскошью. Чемодан из крокодиловой кожи валяется на соседнем кресле — в нём документы, макбук и сменное бельё. Иногда Кайл поглядывает на свою дорогую покупку, которая, на самом деле, не была для него такой уж дорогой, и улыбается: мама будет рада видеть лишний раз материальное выражение успеха её старшего сына. Конечно, дело не в маме, Кайл купил чемодан, потому что он ему понравился, только и всего, потому что чемодан отлично подчёркивает его статус и место в жизни. Кайл легко настукивает пальцами по рулю в такт панк-рок песенке нулевых, что звучит по радио, и изредка улыбается, проезжая давно забытые вывески. Южный парк — его захолустный, его обшарпанный и любимый Южный парк — по-прежнему радует глаз маленькими яркими фасадами и редкими жителями, которые удивлённо и испуганно провожают взглядом дорогую машину. Она проносится по трассе, оставляя маленькое облачко пыли за собой, и исчезает, словно её и не было. Кайл знает, куда спешит: повидать родных маму и брата, но сначала нужно заправиться, чтобы не терять времени, уезжая. Эти три часа, выкроенные на чаепитие с семьёй, максимум, который Брофловски может позволить себе. И золотые часы на худом запястье не позволят ему забыть об этом. Заправку он помнит отлично — детьми они играли там, — но теперь, подъезжая, чувствует странное и неприятное жжение в лёгких, словно предчувствие, что поездка может закончиться не очень хорошо. Всё-таки, что-то изменилось, и Кайл паркуется осторожно, ища непонятный подвох в светящемся окне магазина и торчащем облезлом пистолете с нелепым шлангом. Пока он достаёт карту из бокового кармана, дождь успевает забарабанить по крыше, так что желание выходить из машины стремительно улетучивается, но Кайл уже не ребёнок, в конце концов. Он умеет делать то, что надо, а не то, что хочется. Поэтому он покидает тёплый салон и оборачивается на работника в грязном красном костюме, который выходит из магазина с переносным терминалом оплаты. Работник подходит ближе, и Кайл шумно сглатывает от нахлынувшего волнения. Сердце пропускает один лишний удар, а Кайл шире открывает глаза. — Картман… Получается сипло и жалко, но интонация соответствует ситуации. Кайл успевает подумать об этом, пока Картман медленно поднимает голову, находя его глаза своими впавшими и тусклыми. — Привет, Кайл, — Картман вяло отзывается, спустя несколько секунд, и скользит своим пустым серым взглядом по холёному загорелому лицу, по тонкому носу с горбинкой и аккуратным бледным губам. — Этот бензин? Кайл покорно смотрит на столбик с цифрами и тупо кивает, нервно дёргает головой. Всё это, эта встреча, этот грязный костюм на жиртресте — это похоже на какое-то постановочное шоу, на дешёвую подделку, потому что Картман никак не может работать на заправке. Картман может быть наркобароном, олигархом, сколотившим состояние из ничего, католическим епископом, создателем неонацистской партии, но только не сраным заправщиком! Что за шутки?! Кайл даже оглядывается в опасении увидеть репортёров с камерами, но вокруг ни души. Только ветер, мелкий дождь и его яркая красная машина, его издевательство над всеми жителями, его громкий детский крик о своём богатстве на весь мир. Кайл прикусывает губу и отходит под навес, смахивает пыль с кривой лавочки и садится на край, привычно надеясь не испачкать дорогой костюм. — Картман, как ты… тут? — Работаю, как видишь, — Картман звучит хрипло и устало, его движения напоминают движения робота, который успел порядочно заебаться, однако остаются отточенными и правильными. Мясистые бока, обтянутые рабочей одеждой, теперь сочетаются с цветом машины, только разница всё же такая, что Кайлу физически дискомфортно находиться здесь. — Почему ты, ну… не уехал? Как же твои амбиции и всё такое? — Брофловски искренне приподнимает брови, наблюдая из-за широкой спины Картмана, как дождь поливает машину. Дождь не щадит и Картмана, но тот, кажется, давно привык и даже не вздрагивает, когда холодные струйки затекают ему за воротник. Он отвечает не сразу. Лишь вытащив пистолет и прицепив его на место, закрыв зияющее чернотой отверстие для вливания бензина, Картман идёт к лавке и садится рядом с Кайлом на некотором расстоянии от него. Вероятно, чтобы случайно не запачкать. От него воняет машинным маслом, грязью и — привычно — шоколадом, и Кайл слегка морщится, отвыкший от сильных запахов. Он надеется, что сам по-прежнему носит лёгкий запах хорошего одеколона и, возможно, своих бумаг, в обилии которых сложно порой не утонуть. — Амбиции? Какие амбиции, Кайл?.. — Картман смотрит на него, повернув голову, и Кайл концентрируется только на одном запахе. Том, что был с Картманом всё детство. Всё его детство, полное сладостей и вседозволенности. Всё-таки что-то прежнее, что-то объяснимое должно было остаться, и Кайл счастлив, что его нос улавливает этот ненавистный ему запах какао зёрен. У Картмана широкое бледное лицо и пару-тройка морщин между бровями и возле носа, а губы выглядят так, словно он питается ими вместо обычной еды — искусанные и болезненные. Кайл испытывает слабое отвращение к этим губам, но он знает, что сам любитель делать себе больно подобным образом, и всё это зависит от уровня стресса в жизни. — Ну, твои планы, твои, не знаю, надежды? Или это предел мечтаний — обоссаная заправка на въезде в Южный Парк? — Кайл говорит без злобы, но едко, насмешливо. Годы работы адвокатом вынуждают голос приобрести характерные издевательские нотки, что так легко выводят из себя обвинение. Картман пожимает плечами и нервно хмурится: — Тебе какое дело? Плати и уезжай. — Никакого. Просто интересно. Всё же, ну… мы как-то дружили немного и… — Дружили… — Картман фыркает и цыкает языком, и его взгляд становится агрессивно-враждебным, несмотря на прежний меланхоличный тон голоса. — А ты помнишь выпускной, Каел? Брофловски недоумённо поджимает губы и старательно пытается вспомнить что-то сверх того, что отложилось в памяти: алкоголь, много алкоголя, травка и танцы до тошноты, до перекошенных пьяных лиц повсюду, до запаха блевоты на лакированных ботинках. У него не получается, как он не морщит свой высокий лоб. Никакой чёткой картинки не приходит на ум, хотя Кайл честно пытается. — В общих чертах, — Кайл вздыхает и снова соприкасается взглядом с льдисто-прозрачными глазами собеседника. Кайл неожиданно чихает, успев прикрыться рукой, а Картман поднимается и берёт с гвоздя свою замызганную рабочую куртку, которая, очевидно, лучше чем риск заболеть посреди рабочего года, но Кайл выразительно мотает головой. Мысль о том, чтобы напялить эту мерзкую вещь, заставляет его вздрогнуть сильнее чем от холода. Картман хмыкает и вешает куртку обратно. — Тогда не спрашивай, Брофловски, потому что я-то, допустим, помню. Всё помню. Кайлу становится не по себе, потому что у Картмана слишком хриплый голос, потому что ему пора ехать, но он не может заставить себя выйти под дождь и потому что Картман что-то там помнит, и это «что-то» может быть очень даже роняющим его, Кайла, авторитет. Возможно, даже бросающим тень на его блестящую карьеру. Картман — это Картман, и он не упустит шанса поиздеваться над ненавистным одноклассником, Кайл в этом уверен. Видео, где Кайл несёт пьяную чушь и снимает штаны, или фото, где он с кем-то целуется, или фото, где он пробует наркоту… что? О чём говорит Картман?! Главное, не выказать излишнего интереса. Не отдать бразды правления ситуацией в руки жирного манипулятора. — Что «всё», Картман? — Кайл надеется, что звучит незаинтересованно. Картман снова опускается рядом с ним на лавку — немного ближе, чем в прошлый раз, но запах уже не бьёт Кайлу в нос так сильно. — Да всё. Как ты был одет, что ты ел, пил, говорил… С кем танцевал… Боже, ты продрог весь, — Картман вздыхает и качает головой, и жалость впервые сквозит в его голосе. В самом деле, Кайла чертовски сложно жалеть. Кайла в костюме Armani, на прекрасной красной Ferrari, с этими блестящими часами, сверкающими из-под края рукава. Картман жалеет, потому что Кайлу холодно, и Кайлу становится почему-то ещё холоднее. — Ну и? Причём тут вообще выпускной? — Кайл вспоминает о времени. Озноб пробирает до костей, и хочется добраться до мамы, снять костюм и залезть в старый душ, где кафельная плитка отколота слева от полочки с шампунями. Однако любопытство и неприятное, скользкое злорадство требуют выхода, требуют от Кайла обнажить их, продемонстрировать Картману как заслуженное им, обрушить на него всё, что только можно, хотя бы в качестве мести за испорченные нервы. — М-да… Ты не помнишь, — Картман гулко усмехается и буравит его тяжёлым взглядом, — ты напился, потерял сознание на танцполе… я вытащил тебя на улицу, водой отпаивал, пока ты не пришёл в себя. И ты поцеловал меня. Сказал, что я твой, что ты счастлив лежать у меня на коленях. А потом уехал. Буквально на следующий день. — Что? Что за… бред, Картман? Не мог выдумать что-то оригинальнее? — Кайла начинает колотить от холода и неприязни. Жиртрест мало того, что не изменился, так ещё и думает, что такая лютая чушь вообще может его впечатлить. — Да… — Картман отворачивается, словно потеряв интерес, и вытирает вспотевшие ладони о свои штаны, — езжай, Кайл. Тебе пора. — Нет, ты объясни, жирный, какого хрена ты… делаешь это?! — Кайла клинит от злости, и он хватает Картмана за воротник его грязной куртки. Как в детстве. Как будто этих лет самоконтроля и выдержки не было. Как будто Кайл только и ждал момента, чтобы спустить всех псов. Как будто Картман всегда был идеальным вариантом для этого, поскольку сам искал и генерировал причины для ненависти к себе. — Делаю… что? Помню то, что не помнишь ты, да? — Картман тяжело дышит и криво улыбается. Пухлые губы болезненно кривятся, когда Кайл подтаскивает — насколько у него хватает сил — Картмана ближе. — Врёшь. Я не мог… говорить такого… — а если мог? Кайл совершает ошибку, допуская вероятность собственной неправоты. Юридическая практика раз за разом показывала ему все ужасающие последствия сомнений в самом себе или клиенте. Чёртов выпускной, зачем вообще ворошить забытое прошлое?! Кайл чертовски жалеет, что не уехал сразу, что сел на эту чёртову скамейку и полез с расспросами в эту мерзкую, воняющую маслом душонку. Аромат шоколада с оттенками детства завлёк его практически в ловушку. Кайл злится на самого себя, вцепляясь пальцами в жёсткую ткань под своими пальцами. — Я не вру, Брофловски. Ты задал вопрос, а я ответил. Пусти меня, — Картман выдыхает ему в лицо остатками перегара и стряхивает с себя чужие пальцы. Под одеждой Картмана трясёт, колотит лихорадкой, но он готов перенести это, пережить, если грёбаный еврей сядет в свою тачку и умотает отсюда. Пускай даже за бензин не платит, чёрт с ним, иудовым отродьем. — Даже если это правда, я был пьян, ясно?! Я ни черта такого не помню! Это было почти… почти десять лет назад! Или ты хочешь сказать, — Кайл замирает, глядя на Картмана округлившимися глазами, — что остался тут… из-за меня?.. Это я виноват? — Из-за тебя, но виноват я, — Картман решительно поднимается и застёгивает пуговицу на куртке пальцами. Они подрагивают, хотя на лице его не дёргается ни один мускул. Единственная цель — спровадить Брофловски, убрать его отсюда с глаз долой, закрыться в магазине, разнести пару полок, сжечь что-нибудь, а потом достать его фотографию и смотреть на этот далёкий образ семнадцатилетнего паренька в свободной рубашке и джинсовых шортах, который уморительно хохочет, показывая ровные белые зубы и манящую улыбку. Фотографию, конечно, пора отксерокопировать, потому что она затёрта настолько, насколько это возможно, от постоянных касаний, поцелуев и жёсткой ткани кармана, но Картман хочет как можно дольше иметь в руках ту карточку, которую проявил сам десять лет назад, придя с выпускного под утро пьяным и счастливым. Тогда жизнь как будто открыла двери перед ним и расстелила красную ковровую дорожку, правда, потом ковровая дорожка оказалась брезентовой красной курткой на плечах. Картман смутно помнит, как так получилось. После смерти матери всё совсем пошло наперекосяк, особенно, когда большую часть её «наследства» пришлось выложить за похороны, где присутствовало три человека, включая священника. Он пил слишком много для человека, который хочет хорошей жизни, и употреблял слишком дерьмовую наркоту, чтобы просто забыть всё, что должно было остаться в прошлом, но упорно продолжало лезть в настоящее воспоминаниями, снами и звонким раздражённым голосом на всех видео, которыми оказался забит старый смартфон. Заправка казалась неплохим вариантом, чтобы иметь деньги на дешёвую лапшу, шоколад и водку. Казалась ровно до того момента, как красная новая машина остановилась неподалёку. Картман оборачивается, изо всех сил пытаясь придать взгляду жестокости. Ночные лихие драки, настоящие побоища, в которых он мог выплеснуть злость и ненависть раз в месяц, в которых он был зверем, крушащим черепа и грудные клетки, не помогают теперь, когда нужно прогнать грёбаного еврея с грёбаной заправки. Его взгляд по-прежнему слишком мягкий. — Убирайся уже, еврей, — Картман сжимает кулаки для убедительности. Всё-таки Кайл помнит, должен помнить, что Картман опасен, что с этим нужно считаться. Кайл вскакивает следом и гневно складывает руки на груди. Его взгляд мечет такие молнии, что на них двоих хватило бы с лихвой. Сначала жиртрест пробует обвинить его, Кайла, во всех смертных грехах, а потом ещё и грубит. Это невероятно! — Уеду, когда захочу. Понятно? — Кайл щурит глаза и невзначай отодвигает рукав, поглядывая на часы. В пасмурный день они не блестят так вызывающе, как должны, но жест всё равно получается властным. — Нет, уедешь сейчас, жид, — Картман стискивает зубы, чтобы не выпустить на свободу эту вспышку ярости, такую же красную, как блядская Ferrari Кайла. Брофловски делает шаг ближе. Его сердце колотится гулко, как перед прыжком с трамплина, как перед вынесением судьёй вердикта, как перед лицом смерти колотилось бы. Аромат шоколада смешивается с тугой тяжёлой свежестью горного дождя, и дышать становится сложнее. Возникший неожиданно вопрос требует немедленного оглашения, и Кайл спрашивает, облизнув пересохшие губы мимолётно: — Ты убивал кого-нибудь, жиртрест? Картман щурится в ответ и шумно сглатывает. — Только тебя в своей голове. — И как, успешно? Кайл делает ещё один шаг, наступая мысами начищенных ботинок на грязные военные сапоги Картмана. Капли дождя почти неслышно достигают земли. — Нет… Картман сокращает расстояние резко и неотвратно. Кайл не может соврать себе, что не был готов. Был. Кайл размыкает губы сразу же, позволяя Картману жарко проникнуть в его рот, накрыть своими искусанными пухлыми губами его — тонкие и замёршие — и целовать, целовать громко и жадно, облизывать язык и хрипло стонать. Картман хватает его за горло пятернёй, подтягивая ещё ближе, и прижимает другой за спину, лишая возможности отстранится, а затем сам влажно отрывается от его губ и тащит по лужам к своему тёплому магазинчику, где Брофловски раздевается сам. Торопливо снимает пиджак и рубашку, вжимая от холода и напряжения живот, хотя лёгкие горят как у туберкулёзника. Картман жадно следит за его движениями, за тем, как трепыхаются его острые лопатки, как небрежно тонкие пальцы складывают в угол одежду, как торчат чёртовы маленькие позвонки под тонкой бледной кожей, между делом вскрывая бутыль с растительным маслом. Невесть какая смазка, но ничего другого на ум не приходит, потому что грёбаный Кайл со своими грёбаными костлявыми коленями сводит с ума одним своим присутствием. — Картман… больно будет, — Кайл сам ложится на узкий захламлённый стол, стыдливо прикрывает приподнявшийся член руками и чувствует как краснеет, как весь горит под кожей. Картман размашисто смазывает себе головку и ствол маслом, но дёргается затравленно на голос и припадает к худой груди, покрывает мокрыми отрывистыми поцелуями живот, вылизывает аккуратный пупок и тяжело утробно хрипит, оглаживая хрупкие белые колени и раздвигая ноги шире. — Картман… Кайл откидывает голову, наслаждаясь горячими касаниями языка, каждый поцелуй обжигает кожу, и Кайл забывается, стонет громко и возбуждённо от ощущения своей полной принадлежности этому человеку и этому моменту. Он чувствует неконтролируемое желание и то, что Картман не смог бы остановиться, даже если бы хотел, и это сносит крышу сильнее, чем лёгкие наркотики, которые он позволяет себе по выходным. Когда Картман проникает в его зад одним своим указательным пальцем, Кайла прошибает разряд тока. Он вытягивается в струнку и прикусывает губу от нестерпимого удовольствия, от того, что Картман — его жиртрест, его самый опасный противник, его покорный хищник — в нём, физически внутри, что Кайл может сжаться, если хочет, и Картман поймёт, что ему чертовски, непередаваемо приятно. Картман нетерпеливо водит пальцем внутри, покрывая поцелуями красную от его действий шею, оставляет тёмные отметины и прикусывает, наслажаясь запахом его пота, его подчинения и отдачи. Растянуть как следует Картман не успевает — Кайл умоляюще кусает губы и елозит, заполняя помещение тихими стонами. — Картман, давай… пожалуйста… Это слишком приятно, это запретно-приятно, это нельзя игнорировать. — Терпи только, Кайл… — сил хватает только на просьбу, на предостережение — нет, поэтому Картман жмурится от боли, когда Кайл со всем своим максимализмом подаётся ему навстречу тазом. Так доверчиво и безрассудно. Боль пронзает тело так же, как пронзало удовольствие, и Кайл сжимает пальцы ног и раскрывает рот, замирая за долю секунды. — Картман! — Я же… сказал… терпи… боже мой… зачем ты… боже, Кайл, — Картман утягивает Брофловски в очередной поцелуй, целует осторожно и нежно, пытаясь проявить все грани себя, все стороны, которые задействует в нём Брофловски, и Кайл отвечает так же осторожно, расслабляясь внизу и позволяя себе почувствовать периферийно что-то помимо боли. Кайл начинает насаживаться на грязный член сам, спустя всего пару минут, бережно сжимаемый крепкими руками. Картман глухо стонет в плечо, медленно толкаясь внутрь и ощущая невероятную узость и тепло внизу. Кайл прижимается так тесно, как только может, хватает Картмана за голову, за спину и трётся пенисом о широкий тугой живот. Ему хватает пяти минут, чтобы удовольствие затопило его с головой, и он растворился в жаре чужого тучного тела с громким стоном. Картман двигается ещё несколько секунд, судорожно сжимая тело в руках и заполняя его горячей спермой. Он не отпускает Кайла и после, когда тот устало закрывает глаза и утыкается лбом в потное покрасневшее плечо. — Кайл… дождь закончился… Кайл заглядывает в большие встревоженные глаза, в которых слишком много нарастающей паники, и улыбается: — Значит, у тебя не так много времени, чтобы покончить со всем этим дерьмом и залезть в мою машину.