Воздушные похороны

— «Почему ты так и не зовешь меня по имени?» Ты сегодня впервые мне приснился, и сразу начал предъявлять претензии? Знаешь, это вообще-то я должен их тебе предъявлять! То, что ты мне не снился при жизни — это хорошо, но раз уж ты на это способен, почему же не снился здесь? Что, дела поважнее были? Или, может, я тебе еще при жизни настолько надоел? Или… — голос дрогнул. Возмущенные интонации, раздраженное выражение лица, недобрый прищур синих глаз — всё вдруг исчезло. Исчезло в один момент. Когда у него в голове пронесся самый главный вопрос. — Или ты просто не хотел меня видеть? Бесцветный голос, пустой взгляд, безвольно повисшие вдоль тела руки, до этого момента сжатые в кулаки, а теперь словно потерявшие тонкую нить опоры, за которую всё это время держались. В окруженном плотным туманом бескрайнем поле сухой травы, царапавшей босые ноги не хуже только заточенных скальпелей, было лишь три объекта, за которые мог зацепиться взгляд. Огромный плоский валун, отчего-то странно-теплый, в контраст вечно холодной земле, сидевший на нем высокий худощавый блондин с шрамом от ожога на пол-лица и крест. Массивный деревянный крест, над которым неостановимой каруселью кружили во́роны. Большие черные вороны с алыми глазами и багровыми клювами. Вот только если глаза их были красны от природы, клювы окрасились трапезой. Вороны день за днем, час за часом терзали тело, привязанное к кресту. Они хоронили его. Хоронили в воздухе. Вечность… — Ладно, дело твое, может, ты просто не мог… — в голос блондина вернулась уверенность, впрочем, совершенно напускная. Он вновь, как и прежде, смотрел на истерзанное птицами тело и криво усмехался. — Хочешь знать, почему я тебя по имени не зову? А я вот хочу знать, почему вместо тебя здесь эта кукла. Слушай, я здесь давно… лет пять? Десять? Считал дни, пытался засечки на земле делать, да только они наутро исчезали… Ну, как «наутро». Тут же вечный день. После сна — исчезали. Давно со счета сбился… Году на шестом, вроде. Может, и нет. Уже не помню. Столько раз начинал сначала, что запутался. И плюнул. Перестал считать — стало легче. Относительно. Ты-то не исчезал. Сначала я думал, ты настоящий. Всё пытался добраться до веревок, отвязать тебя. Звал, просил очнуться… а ты молчал. Словно спал. Хотя нет, какое там «спал», когда тебя жрут эти чертовы птицы? Ты труп. И они тебя хоронят. Знаешь, я раньше не понимал смысла воздушных похорон. Ну, сожрут птицы тело, ну, вернется оно таким образом в «естественную цепочку жизни и смерти», продлив жизнь воронам — смысл в чем? С тем же успехом пепел может удобрить почву, а закопанный труп — подкормить червей. Только вот так родственникам и друзьям не придется лицезреть неприглядную картину. Он усмехнулся, синие глаза привычно скользнули по истерзанному телу, висевшему слишком высоко — стоя на земле не достать, как ни пытайся, и одновременно с тем слишком низко — хочешь, не хочешь, а лицо ты всё равно разглядишь. Равно как и рыжие волосы, зеленые глаза, полосатую водолазку, джинсы с кучей цепочек, высокие сапоги с декоративными ремнями и брелок на одной из цепей — брелок с символом алой спортивной машины, привезшей своего обладателя на полной скорости в Ад… Только вот сейчас одежда была истерзана, кишечник уродливой лентой свисал вниз, ребра гротескной клеткой прятали от птиц остатки сердца, а лицо маской из цирка уродов взирало вниз, на землю (на землю ли?) единственным целым глазом, лишившимся век. Зубы скалились в хищном оскале, неспособные больше скрыть его от посторонних несуществующими ныне губами, а человек внизу усмехался в ответ столь же фальшивой, столь же ненужной усмешкой. Он знал, что его лучший друг так ухмыляться не способен, и потому тоже носил маску. Почти всегда… Разве что в разговорах она постоянно падала, ведь он давно уже перестал замечать, что произносит вслух, а что остается лишь в мыслях. Впрочем, пожалуй, в мыслях не оставалось ничего: он пытался заполнить давящую тишину пустынного Ада и заглушить шелест крыльев безмолвных воронов хоть чем-то… — Но я кое-что понял. Здесь. За это время. Тебя пожирают день за днем, а как только остается голый скелет, плоть возникает вновь, и всё начинается сначала. Раз за разом. А я смотрю на это каждый день и уже даже привык. Страшнее видеть твое нормальное лицо, а не вот это месиво, знаешь? Оно же всё-таки фальшивка, а фальшивка должна быть уродливой, чтоб не напоминать тебя. Потому что не имеет на это права. А знаешь, почему я уверен, что это не ты? Раньше, когда только понял, что это всё иллюзия, говорил: «Ты бы не оказался со мной в одном месте, потому что это было бы слишком просто. Ты бы мог поддержать меня, а я — тебя. Как обычно». А еще: «Тебе бы не дали наказание больше моего, а испытывать постоянно такую боль — это слишком жестоко». Сколько раз уйти пытался, только туман возвращал: в него как зайдешь, сразу снова у камня оказываешься. Словно это буй какой-то, меня здесь удерживающий. Ну, или буй — крест. Или вороны. Да и черт с ними, не это важно. Тут просто такие правила, и их не обойти. Я пытался. Весь мозг сломал. Не получилось. Быть привязанным к фальшивке — то еще «удовольствие»… Хотел уйти, но из Ада не сбежишь, да? Правда, потом снова решил, будто ты настоящий. У меня что-то в этом месте логика отказывает. Давно уже… лет, эдак, двадцать? Или тридцать? В общем, я снова начал попытки тебя отвязать, даже камень подкатить к кресту пробовал, только он не двигается. Вообще. Словно в землю врос. Слышь, ты, — он потыкал пяткой в теплый серый минерал, — почему не помогаешь? Потому что и так слишком много делаешь, да? Греешь меня каждую ночь и каждый день, когда я на тебе валяюсь. «Любимая кровать», scheisse!.. Он поджал губы, положил руки на камень и, внезапно откинувшись, посмотрел на небо. А затем, опираясь на ладони за спиной, вглядываясь в пустое серое небо, ни разу не пролившее слез по его другу, вдруг тихо сказал: — Да нет, забудь. Ты — единственное, что здесь есть хорошего. Лучший друг, так сказать, в отсутствии того, чьим трупом меня пытаются с ума свести. — Голос снова стал громким, и, рассмеявшись, он вновь посмотрел на крест: — Вот так, тебя заменил камень, представляешь? Потому что ты — иллюзия, а он нет. Забавно, право слово! Только вот когда я снова понял, что ты фальшивка, до меня наконец дошло, почему. Просто настоящий ты этого не заслужил. Если он и оказался в Аду… а он наверняка тут оказался. Из-за меня. Тоже. Как всегда. Всё из-за меня… — синие глаза заполнили боль и монотонное отчаяние, словно память накатывала волнами, а затем вдруг они прояснились, и раздался крик: — Ты этого не заслужил, слышишь! Всегда был слишком, мать твою, положительным! — Голос резко стал стихать, сорвавшись на шепот и становясь всё менее различимым: — Светлым… Чистым… Эй, слушай, зачем ты пошел за мной? Остался бы в приюте, жил бы обычной жизнью всех выпускников дома Вамми. Стал бы детективом. Ну, или сбежал бы потом с поста и сделал карьеру в компьютерном бизнесе — разрабатывал программное обеспечение и уделал бы Билла Гейтста, как мы мечтали в детстве. Какого черта ты поперся за мной?! Последние слова он вновь прокричал, вскочив на ноги и зло сжав кулаки. В глазах застыла боль — ни капли ярости. И друг сказал бы ему, что с таким настроением орать — только связки лишний раз напрягать, всё равно понятно, что злишься ты тут только на самого себя… Но сказать этого никто не мог. Здесь ведь не было того, кто мог без опаски говорить советнику крупного мафиозного босса подобное. Ведь не было же?.. — Ну поперся ты за мной, жил впроголодь, и всё искал, искал, искал… Нет бы бросил! И пошел бы создавать свою фирму. Нет, тебе надо было обязательно добиться своего. Почему? Почему, черт побери, тебе всегда надо было побеждать?! Я в жизни никому не проигрывал, ни в уме, ни в упрямстве, ни в способности добиваться своего, и только ты меня побеждал, когда тебе это важно было! Кулаки вдруг разжались, он провел ладонью по лицу и уставился в землю. Черный ворон отделился от стаи и, резко спикировав, сел на плечо истерзанного трупа. Хитро посмотрев на блондина, птица покрутила головой, а затем резко клюнула добычу в щеку. В остатки щеки… Михаэль рассмеялся. — Ну да, конечно, как же я забыл! Теперь меня еще и вы победили. Сколько раз я пытался вас отогнать? Не уходите. В вас вообще страха нет. Я и вещами в вас бросал, и орал, и на себя отвлекал, даже крест поджечь умудрился… зачем? Только его сжег… а он опять восстановился как ни в чем ни бывало. Как будто так и надо, а? Да… надо… Так, черт, чего я только ни придумывал! А вам без разницы, продолжаете свое дело. Как-то одного из вас поймал и убил, а вам всё равно начхать было. Даже спасти не попытались. Вы демоны, а? Поэтому на своих плевать? Или иллюзии, как и это тело? Да похрен. Только одно вас может отвлечь — если я его отвязать пытаюсь. Тут же на меня кидаетесь и сжираете. До костей. А я просыпаюсь как новенький, словно и не было ничего. Может, я тоже иллюзия?.. Хорошо было бы. Только вот… — Он мотнул головой, словно отгоняя дурные мысли, и снова воззрился на птиц пристальным, немигающим взглядом, полным ненависти и обреченности. — Что, так боитесь, что отвяжу и лишу вас пиршества? Или волнуетесь, что найду доказательства? Только мне доказательства уже не нужны. Я точно знаю, это фальшивка. Слишком точная, слишком идеальная, но всё же копия. Потому что он этого не заслужил. Не заслужил, не имея шанса что-либо сделать, каждый день смотреть на то, как я схожу с ума из-за того, что убил его. Он снова посмотрел на землю, и безжизненные острые травинки вдруг показались ему до ужаса омерзительными. Они словно насмехались багровыми от его крови краями, словно бросали надменные взгляды пожухлыми стеблями… Словно говорили: «А мы знаем!..» Он сел на холодную землю и по привычке прислонился спиной к шершавому, но почти никогда не ранящему камню, словно ища у того поддержки. — Ну вот я снова это сказал, — медленно вырывая травинки и складывая их вместе, казалось, он и не говорил вовсе — просто думал. Думал вслух, как давно уже привык… — Первый раз я убил тебя, оставив в доме Вамми одного. Хотел как лучше: чтобы ты обрел ту самую обычную жизнь, о которой мечтал до того, как решил стать моим помощником. До того, как сказал, что роль детектива тебе не подходит, светиться не хочешь, а вот помощника — вполне. Эй, ты не внимания боялся, а меня оставлять не хотел. Почему не говорил правду? Всегда прятался за глупыми фразочками, в которые и идиот не поверил бы. Зачем? Слишком правда смущала, а врать нормально не хотел, чтоб я не обиделся? Я же тебе всегда повторял: «Никогда не лги мне». В детстве. Потом повторять не нужно было. Ты не лгал. Только отмазывался такими вот тупыми фразочками, которые и ложью не назвать… Почему ты меня не оставил, а? Почему пошел следом? Почему ты меня… так ценил? Во взгляде сквозило непонимание. Обреченное непонимание. И, пожалуй, если бы Михаэля спросили, чего он никогда не мог понять в друге, последняя фраза стала бы единственным вариантом ответа. Сколько раз он хотел задать этот вопрос другу? Сколько раз одергивал себя, понимая, что не имеет права не только на «слабость» и «позорные» вопросы, но, главное, на сам этот вопрос. Потому что, он знал, тогда его бы спросили в ответ: «А что ты ценишь во мне?» И ответа дать он бы не смог. Потому что его не было. Потому что вариантов было слишком много. Потому что для них обоих существовала лишь одна фраза… — «Дружба прямо как любовь, всегда не „за что”, а „вопреки”. Но главное, что она просто есть. Остальное не важно». Ты мне это сказал еще в детстве, когда помог разобраться с хулиганами из соседнего города. Я тогда спросил, с чего вдруг ты решил помочь, а в ответ получил: «Потому что решил принять твою дружбу». До сих пор помню твою пофигистичную харю, ты даже в семь лет такие вещи говорил словно сквозь анабиоз. Только глаза были честные. А я спросил, почему именно сейчас. Думал, может, потому, что я тебя недавно спас, когда на тебя чуть балка не рухнула. Вот чего ты ворон на стройке считал, а? Ворон… Ворон. Он негромко рассмеялся и посмотрел на крест. Ворон продолжал меланхолично клевать щеку человека в полосатой водолазке, словно говоря: «Какая разница, как вы жили? Всё равно всё это привело лишь к тому, что имеешь. Так чего сейчас глотку драть? Надо было думать раньше, теперь уже поздно…» И Михаэль с этим был согласен, а потому он вернулся к траве, не собираясь спорить с безжалостным символом мудрости. Только травинки начали падать одна на другую чуть быстрее, чем прежде. — Знаешь, я правда думал, что то спасение заставило тебя в меня поверить. Поверить, что я не просто так дружбу предлагал, не от скуки. Не чтобы заполучить верного товарища, единственного, кто мне когда-либо помогал, и не потому, что устал быть один. Только вот ты ответил: «У тебя глаза в тот день были честные. Впервые. И до сих пор не изменились. Кажется, ты понял, что такое дружба. Поэтому я решил согласиться. Это ведь сложная штука. Если, конечно, не фальшивка. Фальшивки — просто мусор, о них и задумываться не надо, просто сразу отправлять на помойку. А вот настоящую надо беречь». Я спросил почему. Почему ты на самом деле захотел подарить такую важную вещь именно мне. А ты рассмеялся, впервые за все время нашего знакомства, за все четыре года, и произнес ту фразу. Только вот смеялся ты не весело. Обреченно. И в глазах боль была. Потому я больше никогда не спрашивал… Один раз только. И другими словами. На эмоциях. А вот сейчас мне кажется, что ты не только из-за обиды так смотрел. Может, еще и оплакивал свое будущее? Наше будущее. У тебя ведь интуиция всегда была даже лучше, чем у меня, а я своей гордился… Почему ты согласился? Нет, зачем? Синие глаза посмотрели на истерзанное тело. Лоскуты полосатой ткани едва заметно покачивались на легком ветру, неспособном даже растрепать волосы, кровавой паклей прилипшие к черепу. Искалеченные пальцы тянулись к земле, словно прося принять в себя навечно. А белые зубы всё так же ухмылялись, будто говоря: «Думаешь, всё понял? Глупый, наивный, самоуверенный… мечтатель». — Не реши ты последовать за мной, остался бы жив. Так что, наверное, первый раз я тебя убил, сделав своим другом. Только вот ты тогда словно ожил. Начал иногда улыбаться, даже смеяться… Я думал, это не было ошибкой. А потом я ушел из приюта и подался в мафию, а ты — за мной. И я убил тебя во второй раз, но… ты ведь говорил, что приют — это тюрьма, в которой жизни нет. Так что это даже хорошо, не зря ты ее покинул. Но вместо того, чтобы начать нормальную жизнь, ты нашел меня и решил вступить в мафию! Какого черта?! Рывок — травинки блеклым дождем начали оседать на землю, а подарившая их ветру рука замерла и резко упала вниз. На тонких губах заиграла усмешка. Михаэль откинулся на камень и посмотрел в небо. — Я не мог тебя не принять. Ты бы не отстал. А я тебе всегда проигрывал. Знаешь, я ведь замел следы идеально — всё сделал, чтобы ты не смог меня найти, даже если захочешь. И это был единственный раз, когда я кому-то проиграл в уме. На самом деле проиграл. Не раскрыл дело чуть позже кого-то, не решил задачу вторым, не создал загадку, которую кто-то смог разгадать, а на полном серьезе выложился по полной, скрывая свои следы, мечтая лишь о том, чтобы меня не обхитрили, и был повержен. Я тебе никогда не говорил, но ты мой «идеальный» план уничтожил. В порошок стер, хотя я прежде никогда так не выкладывался. И стало ясно, что сопротивляться бесполезно — всё равно костьми ляжешь, а своего добьешься. В упрямстве я ведь тебе частенько проигрывал, правда, только если цель тебе была важна до безумия. А тут… Я снова тебя убил. И снова решил, что не так уж это и плохо, потому как из скелетоподобного оголодавшего гения без капли эмоций и с пустым взглядом ты опять превратился в себя. Язву моровую, чхавшую на всё и вся, кроме… меня. И нашего дела, как мне тогда казалось. Или я хотел себя в этом убедить? А, да что там, всё я понимал! Не хотел принимать только. Потому что ты нажал на спусковой крючок. Убил врага, спасая мне жизнь. И в четвертый раз умер сам. Ты ведь всегда ненавидел убийц, презирал преступников. И стал ими. Как тебе казалось… Только я знал, что самозащита и защита кого-либо — не преступление, и даже превышения пределов самообороны тогда не было, потому что в меня из автомата целились… Но тебе не сказал. Не нужно было. Всё это ты и сам знал, а толку? Законы — слова на бумажке, а с любой бумажкой можно смело топать в сортир: единственное, что нас действительно судит, это наша совесть. А вот теперь понимаю, что еще и чертовы вороны, — он невесело рассмеялся. — Только кто же поверит в Ад, пока живет? Спохватились мы поздновато… Я спохватился. А ты? Ты знал, что Ад существует, до того, как убил человека? Михаэль посмотрел в единственный целый глаз друга и с саркастической усмешкой, так не вязавшейся с серьезным тоном, спросил: — Ты знал, что Ад существует, до того, как погрузился в него, нажав на спуск? Ответом ему был звук рвущейся плоти и клокотание в глотке птицы, пытавшейся проглотить слишком большой кусок. Он покачал головой. — Может, поэтому ты и не хотел стрелять, а? Не только из-за совести, ненависти к преступникам и принципа «никто не имеет права решать, кому жить, а кому умереть»? Хотя верующим был я, а ты… ты всегда на вопрос, веришь ли в Бога, лишь пожимал плечами. Хотя и любил сидеть на колокольне, свесив ноги в пропасть. Всегда любил. С первого дня… Думаю, ты верил, просто говорить об этом не хотел, как и я. Учителя когда курс теологии читали, мы себя превзошли — столько уроков сорвали. Потому что это личное, да? И нечего это с кем-то обсуждать… Интересно, а если бы этот вопрос задал именно я, ты ответил бы? — усмешка. — Нет, именно потому, что я его никогда бы не задал, у меня и было право называться твоим другом. Только вот было ли? Ведь убив тебя в четвертый раз, я успешно провел реанимацию словами: «Спасибо. Спасибо за всё». И рукопожатие заменило удар током. У тебя глаза снова ожили. Были как у трупа… нет, вот у этого трупа они и то живее, — кивок на крест, лукавый взгляд черной птицы. — А тогда были совсем мертвыми. Пустыми. И, наверное, это еще одно доказательство того, что всё это шоу с воронами — просто иллюзия. Я ведь уже видел твои глаза после смерти. И они куда более пугающи… Только вот ты ожил. Крепко пожал мне руку, словно за спасательный круг цеплялся, и улыбнулся. Нервно так… Я тебя по плечу похлопал. Не знал, что еще могу сделать. Но ничего и не надо было. Ты погонял потом на своей спортивке за городом, вернулся — и всё стало как прежде. Только иногда смотрел на меня еще преданнее. Как чертов Хатико. За что, а? Ну вот за что?! Да нет, знаю за что… Потому что я тоже ненавидел преступников, а тут за убийство поблагодарил. И ты понял, что это не убийство было, а спасение. Именно так и никак иначе. Только, думаю, кошмары тебе всё равно снились. Постоянно. Потому как ты за очками начал синяки под глазами прятать. А я молчал. Я ведь и сам был убийцей, мафиози, преступником. И ты об этом прекрасно знал. Только вот оправдание у меня было куда хуже твоего. Всего лишь: «Это ради высшей цели, поимки Киры». Глупо так… сейчас. Тогда казалось нормальным. Правильным даже в какой-то мере. Только вот помочь я тебе ничем не мог. Да и права не имел. А может, и имел, только всё равно молчал. Просто придумать ничего не мог… Ты бы на моем месте смог. Всегда мог. Даже когда я жить не хотел, валяясь на диване, лишившись всего, провалив план и получив в награду эту долбаную отметину… — пальцы заскребли по старому шраму, расцарапывая его до крови, словно пытаясь сорвать, но он этого даже не заметил, всё глядя в пронзительно зеленый глаз друга, будто мог разглядеть там ответ на все вопросы. На главный вопрос… — Я спросил почему. Почему, зачем, для чего ты меня вернул?! А ты опять сказал ту фразу. Ненавижу ее. Она придала мне сил. Вернула к жизни. Показала, что я не один, и у меня еще есть шанс. Просто потому, что есть тот, кто в меня верит. Глупо. Бредово. Какого черта я повелся, а? Повелся на приманку подсознания, шептавшего, что раз ты со мной, мы всё равно сможем победить?! Он снова вскочил и, пиная траву, начал нарезать круги вокруг камня. Только вот сам камень пнуть ни разу не попытался — так же, как и за все эти годы. Друг сказал бы: «Ты умеешь быть благодарен», — а он бы отмахнулся со словами: «Это ничего не значит». И никогда бы не замахнулся на камень даже мысленно… — Я тебя всю жизнь убиваю, всю нашу гребаную жизнь! И мало мне было этого, так я решил и тело твое уничтожить! Конечно, замечательно — раз за убийство души меня не наказывали, раз ты почему-то оживал, надо было окончательно тебя угробить! Если бы я не решил захватить Такаду, ты бы выжил. Но мы не поймали бы Киру. Никто бы не поймал. Если бы я отправился захватывать ее один… ты бы решил, что я тебя предал. Нет, что ты предал меня, раз не смог уговорить на совместную операцию. Не простил бы себя… черт, зато остался бы жив! — шаг всё быстрее, дыхание всё более отрывистое, сердце бьется о ребра так, слово хочет оказаться снаружи — прямо как сердце мертвого друга. — Только вот для тебя… а хотя и для меня тоже, предательство хуже смерти. Но я должен был проверить план! Как можно лучше проверить, всё учесть! Хол была на нашей стороне и должна была отправить погоню за мной, а не за тобой — почему я ей поверил?! Она нас предала… Нет, не так. План это учитывал. Ты сам разрабатывал свой план отхода. Ты должен был успеть добраться до автострады, даже если бы Хол отправила погоню, а там легко бы оторвался от преследователей. Так почему, почему не успел?! Он вдруг замер. Воздух застрял в горле, превратившись в сдавленный хрип. Руки безвольно повисли вдоль тела. — «На соседней дороге произошла авария, движение было перенаправлено»… Так сказали в новостях перед тем, как показать твою машину. Расстрелянную. И тебя. С дырками в груди. Эй, слушай, а почему на твоей одежде всегда дырки есть, а крови нет? Он обернулся к кресту и склонил голову набок. Пустота в глазах сливалась с пустотой голоса. Ворон взмахнул крыльями и взлетел. Михаэль подошел к другу, тонкие длинные пальцы, едва заметно вздрагивая, легли на шершавое дерево. Заскользили вверх. В белую кожу вонзилась заноза, но он даже не дернулся. Лишь пальцы продолжали скользить по пропитанному багрянцем дереву, собирая мелкие щепки… А затем и запястья, и предплечья, и плечи… Обнимать погребальный крест — какая глупость! Такая необходимая… Как воздух. — Я знаю, зачем нужны воздушные похороны, — тихий шелест, который не разобрали бы и вороны. Разве что тело да камень могли бы его услышать, если бы напрягли слух… Только вот трупы ничего уже не услышат. — Чтобы смотреть, как дорогой человек обращается прах. Чтобы видеть собственную беспомощность. Чтобы понять, насколько сильно ты ошибался. Во всем. Знаешь, я ошибся не тогда, когда предложил тебе дружбу или оставил в доме Вамми. Не тогда, когда принял тебя или помог справиться с собой, выкарабкиваясь из чувства вины. Даже не тогда, когда не смог предугадать аварию, уничтожившую твой план отхода, который я сто раз проверял. Эй, знаешь, эта авария была не твоей карой. Моей. Ты бы не смог жить, если бы я умер, в этом мы похожи. Хотя в остальном… Я оставил Такаде лист Тетради Смерти. Потому что видел. И знал. Той аварией наказали меня. За то, что я погнался за своей целью, не разбирая дороги, из собственного эгоизма, наплевав даже на самое главное. Твоя смерть — моя вина. Потому что я эгоист. Вот и всё. Я убил тебя своим эгоизмом. Но без него… я не я. Ты всегда это говорил. Знаешь… эти похороны — напоминание о том, что мое эго причиняло тебе боль. Для этого они существуют. Всегда существовали. Показывали живым, как те вспарывали душу родных. Словами, делами, бездействием… «Но убивают все любимых, — Пусть слышат все о том. Один убьет жестоким взглядом, Другой — обманным сном». Я убивал тебя, а ты меня, медленно и неотвратимо, только я тебя убивал чаще… И это наша кара. Мы просто должны заплатить… Майл. Где-то вдалеке прогрохотал гром. Он не услышал. Закрытые глаза, давно забывшие, что такое «слезы», смотрели вглубь себя — в душу. Исклеванную, покрытую шрамами, скованную ненавистью к себе. Только вот вместе с грохотом небес цепи отчего-то вдруг упали. — Ты спрашивал, почему я не называю твоего имени? Недостоин. Но знаешь, когда я тебя сегодня увидел… Я знаю, что это был ты. Не иллюзия, не гребаный сон. Не фальшивка. Так смотреть мог только ты. Как тогда, когда говорил: «Дружба прямо как любовь, всегда не „за что”, а „вопреки”. Но главное, что она просто есть. Остальное не важно». Ты ведь никогда меня не винил, а? Как я тебя за убийство. Самооборону. Спасение… Да не важно. Ты выстрелил и винил себя. Я не винил. Никогда. И ни за что. Вообще ни за что. И ты меня тоже. Хотя я тебя действительно убил. Своим эгоизмом. Эй, Майл, «почему именно я»? Это не важно. Правда не важно. Больше нет… Ты ведь давно дал ответ. Дурацкий такой, как и все твои философствования. «Потому что это ты». У тебя всегда это в глазах стояло. За болью, возмущением, обидой, раздражением… Я всего дважды задал этот дурацкий вопрос. И дважды получал дурацкий ответ. Но ведь ответ всегда таков, каков вопрос, а? Ты и простил меня тоже потому, что это я. Значит, винить себя у меня права тоже нет? Забираешь последнее… как обычно. Как всегда. Почему я не могу тебе сопротивляться, а? — Потому что я в детстве больше силу воли тренировал, в купленной тобой PSP сложных боссов на экстремальном уровне сложности убивая. Михаэль замер. Насмешливый голос за его спиной — такой родной, такой знакомый, такой… живой. Медленно, очень медленно, словно боясь спугнуть наваждение, он открыл глаза. Руки заскользили по дереву, плотно сжимая его, собирая сотни мелких щепок, проникающих под кожу терновыми лозами. Он обернулся. Полосатая водолазка — целая! Без единого отверстия! — потертые джинсы с кучей цепочек — чистые! Без капли крови! — черные сапоги до самого колена — стоящие, крепко стоящие на земле! Не лежащие на ней, не висящие в воздухе! Растрепанные рыжие волосы, спокойные зеленые глаза, задорная усмешка, живая, настоящая, не фальшивая! Не плотоядная, не хищная, печально-понимающая, прямо как тогда… сорок, пятьдесят лет назад? Не важно! Прямо как тогда, в жизни. — Майл?.. — Ага. Наконец-то мы смогли всё закончить. Оба. Столько времени угробили на самокопание, а оказалось… «Чтобы освободиться, надо простить себя» — вот же фантазия у местных судей, а… Пойдем, что ли? Устал я от этого. Зеленые глаза встретились с синими. Губы Михаэля задрожали. На месте шершавого серого камня, так редко царапавшего его во сне, стоял его друг. Настоящий. Не имевший ничего общего с фальшивым телом, над которым продолжали кружить вороны. — Поче?.. — вопрос замер на губах, не успев с них сорваться. И вдруг Михаэль улыбнулся. Совсем как тогда, много лет назад. Когда он еще умел улыбаться искренне и без оглядки… Шаг к другу. Один. Второй. Быстрее и быстрее, увереннее и увереннее. Словно боясь потерять? Нет, лишь мечтая наверстать упущенное. — Спасибо, Майл. За всё. За то, что ты есть. — Тебе спасибо, Михаэль. Рукопожатие и яркий свет, стирающий всё вокруг. Глаза в глаза, как на протяжении многих лет до этого. До смерти. До того, как взгляд Михаэля Кэля погас, проводив в небытие последние кадры с телом друга на экране телевизора… чтобы заковать себя цепями вины. Приковать к воздушным похоронам. Но похороны заканчиваются. Всегда заканчиваются. Новым днем. И каким он будет — решать живым. Тем, кто родится после…