- Я хочу таким же стать...

— Я хочу таким же стать… — вновь тихо произносит он привычную и заветную для Серёжи фразу. И опять смотрит в такое родное лицо, усыпанное родинками. Проводит длинным тонким пальцем по алой губе, на некоторое время зависает, прислушиваясь к своим ощущениям. Сережа зависает тоже. Он думает, когда же все это началось, и как он мог попасть на эту удочку — «Помоги стать, как все. Стать человеком.» Эл взлохмачивает светлые кудри двойника и с удивлением ощущает непривычное шевеление где-то внутри. И дело в том, что отклик там, где у людей сердце, происходит только тогда, когда дело касается Серёжи Сыроежкина. Хотя нет, что-то похожее, трепещущее впервые возникло, когда он дал имя своей ожившей собаке — Рэсси. И когда смотрел в добрые глаза Виктора Ивановича, виновато опустив голову, признал, что он худшее его изобретение, безнадежное. И когда профессор произнёс то, что Эл запомнил навсегда: «Ты — лучшее моё изобретение, Электроник, и ещё станешь тем, кем хочешь. О другом я не смел и мечтать.» Облегчение, счастье и непонятная далёкая печаль. Таких ярких смешанных чувств он больше никогда не испытывал. Были отдельные отголоски радости, грусти, удовлетворение. И всё. А когда взгляд натыкался на Серёжу, все взрывалось и делалось больно. Он отстраняет руку и трогает свои блондинистые вихры. Такие же мягкие и лёгкие. Но у Серёжи особенные, манящие. Тогда Эл, тщательно регулируя силу, проводит по стройному бедру Сережи и тот прерывисто вдыхает. «Как там было… Пойми, не бывает дороги простой! Действительно. Не бывает. А взялся помочь — помогай.» — Сережа прикрывает глаза и ему мучительно неловко, но так хорошо. Волны мурашек пробегают по спине. И вроде должно быть неприятно, отталкивающе. А признавать, что и самому от этого не противно ещё неприятней. Но ведь это Эл. Родной, любимый, близкий. Противоположности притягиваются. Что ж, может быть. Он смотрит на Эла, как на себя в зеркало, но внешность тут ни при чем. Эл был таким невинным, правильным, все его действия были согласованы с внутренними встроенными в систему нормами морали, поведения. А Серёжа был бунтарь, непоседа и хулиган. Всегда приносил тройки в дневнике и, поев, убегал в гараж. Встреча с Электроником во многом его изменила, он понял того, чего не понимал раньше. И Эл изменился, понял, что стать человеком, заняв место кого-то невозможно. И неправильно. Сережа помог Электронику, приблизил его к человечности. И продолжал менять, уже не зная, нужно ли это самому Сереже. Ведь быть человеком не просто и не всегда приятно. Хорошо, когда есть заложенные нормы и ты всегда соответствуешь им, легко. Не надо делать выбор в какую-либо сторону. Сережа боялся, что по-настоящему став человеком, Электроник научится подлости, лжи, неверию. И эти пороки смогут прогрессировать. Но так тоже было невыносимо. Жить и любить, не находя отклика… Серёже семнадцать, а Электронику, с момента его создания — шесть. Так легко ошибиться… Вновь вспомнилось слова из далёкой детской песенки: «Своими рукам судьбу свою делай». А ведь он делал не только свою судьбу. Делая из Электроника человека, он аккуратно, наугад шагал по неизвестному пути, ведя за собой дорогое сердцу существо. «Иди против ветра, на месте не стой.» А что делать, если этот ветер — ты сам. И надо вести за собой Эла… Сережа поежился под немигающим взглядом черных глаз робота. Он разным бывает, этот взгляд. Иногда тёплый и нежный, какой-то живой, но чаще мёртвый, холодный, но с затаившейся искрой человеческих чувств. — Выручай, Сыроежкин. — Сережа с удивлением отмечает, что уголки губ Электроника приподнимаются в намёке на улыбку, говоря эту забытую фразу из детства. И Серёжа срывается, зарывается в пшеничные волосы Эла и застывает. Чувствует прикосновения ледяных ладоней под свитером. Смуглая от загара кожа начинает гореть от лёгких касаний. И Серёжа выдыхает: — Говори. Уже привычный ритуал, приносящий новые непривычные чувства. — Мне тепло… — Ещё. — шею Эла обдаёт жаркое дыхание. — Ещё… Ещё внутри горит. — Все? — Сережа закрывает глаза и понимает, что чувствует то же самое. Почти. Только в описании Эла не хватает чего-то. — Нет, не все. Но я не знаю, что это. Это чувство такое горячее. Не знаю. Сложно. Внутри болит и хочется тебя взять. Забрать и не отдавать, никому и никогда не открывать. Укрыть и спрятать. Сережа расхохотался заливисто, счастливо. Сел на вытянутые по полу ноги Эла, прижался к его накаченому, но стройному торсу, сам заглянул в глаза, угадывая чувства, затаившиеся где-то в глубине. Было там что-то новое, чего давно уже ждал Сергей. Желание обладать. — Мне хочется делать тебе приятно. Это нормально? — с тенью озабоченности спрашивает «робот», медленно и осторожно ведя рукой вдоль позвоночника Серёжи. — Думаю, да. — шепчет парень, ощущая озноб от ледяных прикосновений. — Скажи, как мне сделать тебе хорошо? Где людям бывает хорошо? — голос звучит на удивление мягко. — Сам пойми. И руки дальше исследуют неизведанную доселе территорию. Сережа прикрывает глаза, погружаясь в волны непривычного спокойствия. И вот что странно, спокойствие, совершенно ему не свойственное, но обретаемое лишь рядом с двойником. Мотор, заведенный успокаивается и можно ничего не бояться, ничего не предпринимать, полностью отдаваясь на волю Электроника. Ведь они такие одинаковые, и можно быть полностью открытым перед самим собой? А с Элом они похожи, как две капли воды. Зазвонил телефон. — Надо ответить, Сережа. — с лёгким оттенком грусти произнёс Эл. — Это, наверное, профессор. Сережа неохотно поднялся и встал. Отвернулся. Холодная ладонь легла на плечо и легко его развернула. Он встретился взглядом с глазами робота. В них плескалась печаль. «Что это с ним?» — подумал парень, не желая признавать, что Электроник, скорее всего, сейчас видит то же самое. Ощущение ладони исчезло и Эл подошел к телефону, снял трубку. Раздался знакомый старческих голос. — Электроник? — Да. — Ну здравствуй, Эл. Почему не звонишь? Мы же волнуемся. — Простите, Виктор Иванович, был занят. — Знаю я, кем ты был занят. Не хотел тебя отвлекать, но сегодня обследование, помнишь? — притворно недовольно прозвучало на том конце провода. — Конечно. — безэмоционально ответил Эл. — Приезжай в лабораторию к трём. Слышишь? К трём! — Электроник повесил трубку. Профессор тяжело вздохнул и положил трубку, услышав прерывистые гудки. В последнее время его сильно и очень сильно беспокоило поведение его изобретения. Кажется, тот стал отдаляться. Да и все новые чувства, выражения Электроника наводили на размышления. «Он очень сильно изменился за последний месяц. Ещё и этот мальчик, Серёжа. Может, пора прекратить их контакт, пока не поздно?» Но Виктор Иванович не мог не признать, что именно благодаря Сыроежкину его эксперимент имеет надежду на успех, и только благодаря усилиям этого мальчика робот имеет шанс добиться желаемого — стать человеком в полной мере. И все ж надо переговорить с Элом… Пожилой профессор сел в кресло, вытянул длинные костлявые ноги и глубоко задумался, глядя невидящими глазами на ветви, беспокойно качающиеся за окном. Эл постоял у стола, развернулся и подошёл и Серёже. — Мне нужно заглянуть к профессору, подбросишь? — Да не вопрос. Когда? — Серёжа поднял голову и уставился на друга. — Наверное, уже пора. Конечно, Электроник и сам мог в считанные секунды прибежать к профессору. Скорость и способности позволяли. Но когда едешь на мотоцикле, крепко прижимаешься к горячей спине, внутри просыпаются желанные чувства, из-за которых можно подумать, что вновь приближаешься к очеловечиванию. И можно слушать как быстро, иногда невпопад отбивает удары Серёжино человеческое сердце. Ощущать, что и у тебя где-то там же тоже что-то шевелится, пытаясь биться. — Спасибо. — Произнёс Эл, слезая с мотоцикла, снял шлем и встряхнул светлыми кудрями. Сережа посмотрел на него и улыбнулся. — Тебя ждать? — вопрос, не требующий ответа. — Лучше не надо. Сам знаешь, долго буду. — Еле улыбаясь говорит Электроник, понимая, что тот все равно проторчит тут эти два часа. Люди уже без удивления смотрят на двух совершенно одинаковых парней. Все-таки они бывают тут два раза в неделю, их многие знают. Электроник уходит в высокое здание. • • • В лаборатории Электроник вышел из кабины и подошел к стоявшему спиной профессору. — А, ты всё. А я тут задумался… Электроник сел на край дивана и в ожидании уставился в прямую худую спину. Виктор Иванович обернулся и снял очки. Начал их протирать, подслеповато щуря глаза. Он всегда так делал, когда волновался. — Знаешь, Эл. Мне нужно с тобой серьёзно поговорить. — Я слушаю Вас, Виктор Иванович. — Ты начал меняться, мой мальчик. Сильно меняться. И я говорю сейчас даже не о твоём организме. Твои чувства… С каждым разом они все разнообразней, сильнее и насыщенней. Электроник сидел абсолютно прямо и внимательно смотрел на своего создателя. — Этот мальчик, Сережа Сыроежкин. Шесть лет назад я понял, что с его помощью мы сможем изменить тебя, и с его помощью ты сможешь познать окружающий мир и найти место здесь. — профессор развел руками, — А самое главное — узнать, кто такой человек и как им стать. Виктор Иванович прикусил дужку очков и задумчиво посмотрел на Электроника. Помолчал, вдруг спросил: — Скажи, что ты чувствуешь к Серёже? Эл весь как-то сжался, прямая спина согнулась, как-будто пол тяжестью новых, незнакомых и внезапно навалившихся чувств. Он, нехотя, начал: — Я… Я не знаю, профессор. Мне больно и я счастлив одновременно. Но ведь это невозможно. Извините. — Электроник опустил голову. — Простите меня, я действительно безнадежен. Пожилой мужчина покачал головой. — Нет, мой мальчик, нет. Тогда, после матча я сказал, что ты станешь тем, кем пожелаешь. И я был прав. — профессор чуть печально, по-отечески улыбнулся, — Ты взрослеешь. А роботы ведь не умеют взрослеть, так? Эл резко поднял голову и подался вперёд, профессор вздрогнул от взгляда больших черных глаз. В них было столько надежды. Столько неверия… Что-то внутри Электроника глухо стукнуло и стало невыносимо тяжело и больно. Вдруг Эл зарыдал. Зарыдал горько и безудержно. Сорвался с дивана и бросился к старому профессору, уткнулся в его шерстяную жилетку. — Что ты. Что же с тобой, Эл… Ну же, успокойся, милый. — Виктор Иванович крепко прижал к себе своё создание, готовый защитить глупого, ещё совсем ничего не понимающего, но изо всех сил пытающегося понять, мальчика. Невидящим хмурым взглядом посмотрел вдаль. Успокаивающе погладил по спине и взлохматил и так растрепанные вихры. И тут глаза его изумленно расширились. Внутри этого мальчика делало свои первые удары ещё очень осторожно, несмело, но верно настоящее, человеческое сердце.