04:87

Если говорить о тебе, то я вообще ничего не помню. Разве что нечёткими, почти рябыми отрывками, в которых потерялся цвет твоих глаз. Помню абсолютно все, что было до того, как нашёл тебя в том клубе, и то, что было после. Но все что было между — рваные воспоминания с жжёнными краями. Чёрными и кривыми. Такими острыми, что временами мне хочется срезать ими кожу. Или поджигать твои слишком крепкие сигареты, которые ты оставил тут в тот день, когда ушёл. Тогда в клубе, где все мигало неоновыми огнями и страшно воняло дымом, ты был каким-то совершенно не таким, как все. Слишком бледным, поникшим и в пиздень пьяным. Твои глаза были почти чёрными. Ты стоял у барной стоики и, кажется, пил абсент. Опрокидывал рюмку за рюмкой. Даже когда уже не мог стоять на ватных ногах и с трудом заполз на высокий стул. Ты курил свои до колкой боли в лёгких противные и крепкие сигареты. Белый фильтр прятался за идеально ровными губами, из которых следом вылетали сизые клубы дыма, пачкая и без того хреновый воздух. Спёртый, вонючий воздух, которым больше хотелось задохнуться, чем дышать. Помню слишком большие затяжки и тлеющий между тонких пальцев табак. Длинную шею и артерию на ней. Туда хотелось вцепиться зубами и вырвать ее нахуй, чтобы она перестала пульсировать и мозолить глаза. Я не знал ни твоего имени, ни того, кем ты являешься, но уже тогда я считал тебя непозволительно красивым. Помню стакан с виски в своей руке и мерзопакостную розовую надпись на противоположной стене. «We are drunk, lost and half-dead». Ты сверлил её пустым взглядом, наверняка думая об очередном пиздеце, настигшем тебя в то время. Кажется, это была осень. Вполне возможно октябрь. На улице было холодно и сыро. Ты был в белой футболке с отвратительным пятном крови на ней. Ввалился в то дерьмовое место совсем продрогший, с закрученными на кончиках волосами. Я сразу заметил тебя, хоть и не знал совершенно ничего. Как и того, почему не спал до самого утра, прокручивая в памяти тонкие пальцы и запястья. Синеватый оттенок кожи и невъебически безумные глаза, смотрящие на всех вокруг совершенно похуистически. Я часто вспоминаю, как легко ты мог послать человека нахуй, и как быстро менялось твое настроение. Ты был похож на осень: менялся, как охуевшая погода, перечёркивая знойное лето проливными дождями, вылизывающими неровный асфальт холодными каплями. Ты оставлял после себя только пустоту внутри и слёзы по щекам. Ты уходил, а потом возвращался так же внезапно. Как гром в метель. Спустя неделю в том же клубе, помнишь? Ты подошёл ко мне, а мне вдруг захотелось удавиться виски. Или твоим пустым взглядом, застрявшем в горле. Итог один и тот же — удавиться все равно хотелось. Стоял передо мной весь такой бледный и злющий, что на миг я почувствовал твои зубы, вырывающие сонную артерию нахуй. Но ты просто смотрел. Смотрел и улыбался так наигранно, противно и немного красиво. Тогда мне показалось, что твоя улыбка, наверное, невероятно красивая, если она настоящая. Ты стоял прямо напротив, а я пытался рассмотреть противную розовую надпись за тобой. Тот октябрь был как ебучая оскомина по деснам. Как запах твоей рвоты, когда ты был в моей ванной после фразы: — Увези меня отсюда. Куда-нибудь. Увези. — надрывно, полушепотом, который гремел в ушах раздражающими помехами. А я не придумал ничего лучше, чем отвезти тебя в свою квартиру. Потому что не спросил твой адрес. Потому что ты уснул в такси. Кажется, это был единственный раз, когда я видел тебя таким спокойным. Потом ты обматерил меня, когда я пытался затащить тебя в лифт и трижды послал меня нахуй, пока я искал ключи от квартиры в кармане, где кромешным бардаком валялись твои сигареты. Ты всучил мне их еще в клубе, умоляя не отдавать их тебе даже если ты начнешь плакать. И это была самая ужасная вещь, которую мне доводилось видеть, потому что когда ты смог стоять на ногах, ты пришёл на кухню и после вечности бессмысленных споров… Ты помнишь, что ты сделал? Нет? Я помню. Ты встал на колени и сквозь слезы просил дать тебе чертову сигарету, а я смотрел в твои красные глаза, обтянутые сеткой лопнувших капилляров, и первый раз в жизни почувствовал себя жесточайшей тварью. Потому что в тот момент где-то в грудине что-то лопнуло и с треском полетело вниз, разбиваясь о бетонный пол зеленоватыми осколками ебучего стекла. Как твои глаза. И в ту ночь я понял то, что отрицал всю свою жизнь. Утром ты был совсем трезвый. Шептал слова «я в порядке» как чёртову мантру, путающую волосы сизым дымом и слишком жарким ветром по бледной коже. Сделал чай и долго смотрел в окно. Было чувство, что ты искал то, что когда-то потерял, но потом я понял, что душу, выменянную на блядство, найти так же нереально, как и блеск в твоих стеклянных глазах, рассыпающихся по бетонному полу жжёнными осколками лжи. В тот день я впервые прикоснулся к тебе совершенно точно зная, что я не забуду это прикосновение, когда протрезвею. Потому что я был трезвым, а ты — холодным, будто три дня ночевал в морозильном отсеке морга. Тогда ты ушёл почти вечером, где-то на кривой между закатом и полным мраком, оставив записку, выцарапанную на дубовом столе кухонным ножом. «Встретимся в прошлом месяце в день, которого нет в календаре. Потому что он тридцать второй». А я ведь совсем забыл, что прошлым месяцем был сентябрь, который ты терпеть не мог. Когда я нашёл твои сигареты в своей куртке, подумал о том, что хотел бы вычеркнуть тот день, когда я увидел тебя впервые и выжечь этот момент из памяти, потому что тогда я не спросил твоего имени. Парень с волосами цвета космического пиздеца, ворвавшегося в мою жизнь совершенно неожиданно. Я курил их одну за другой в попытке понять почему такие как ты, курят такое пиздливое ничто. Почему такие как ты вообще курят. Я так и не понял мотивов, но к сигаретам не прикасался еще очень долго. Ровно до того момента как ты… Господи, какого хрена ты это сделал? Какого чёрта ты снова пришёл в мою жизнь, нажимая на звонок, как если бы это была единственная возможность остаться в живых? Ты вообще жив или просто последствие воспаленной фантазии? Мне снилось то, чего я совсем не помню, но, кажется, ты стучал в дверь ногой, потому что этот грохот разбудил противного соседа, который потом ездил мне по нервам своими тупорылыми старческими наездами. Я открыл тебе дверь, а ты, сука, снова был пьяным и снова упал на колени. Конечно же просил сигарету. — Ты или долбоеб, или совсем отбитый, — я тащил твое ничего не весящее тело к дивану и снова проклинал тебя, потому что я снова почувствовал тот треск, которым разошлась моя грудина в октябре. — Проще было купить сигареты в том говняном клубе, чем переться сюда через весь город, не думаешь? — Где же ты был, когда мне в голову пришла эта ебанутая идея, а, умник? — Ты потирал красные глаза тонкими пальцами и дышал так тяжело, будто тебе на ребра положили бетонный блок. Криво огранённая истерика рвалась из твоих легких подорванными вдохами. Прошлый сентябрь еще далеко, знаешь? Тогда был только февраль и короткие дни, которые ты старательно замачивал в семидесятиградусном абсенте слишком длинными ночами. После нескольких таких визитов я понял, что проще не выпускать тебя из квартиры, чем потом смотреть на то, как ты плачешь у моих ног. Издевательски ущербное зрелище, знаешь ли. Я так и сделал. Орал на тебя и привязывал к изголовью кровати, чтобы ты в желании свободы не сиганул из окна. Тут слишком высоко, родной. Слишком. Ты ударил меня. Ебанул по лицу, когда я принес тебе еду, а потом трое суток просил прощения за синяк, растекшийся по скуле уродливым пятном никакого цвета. Просто сидел и шептал «прости», а я думал о том, что ты слишком тощий, но у тебя хороший удар. Даже очень, потому что эта херня сошла только спустя две недели, когда ты, однажды вечером в очередной полуживой истерике, мазнул по ней сухими губами. Едва заметно. Мне иногда кажется, что тогда я осознал значение слова «гибель» на собственной шкуре. Кожа еще долго горела фантомным теплом твоих губ. Даже когда они заходили слишком далеко, касаясь уголка моих. Ты говорил, что мои губы непозволительно пухлые и холодные. Твои же всегда были теплыми. Всегда. Даже когда ты… Апрель. Это точно был апрель. Ты написал мне записку, пока я был на работе. Я даже не успел ее прочитать, а ты уже открыл дверь своим ключом и безразлично бросил сумку на пол. И остался в моем доме ровно до того самого момента. Это был понедельник и, хоть день и был теплым, ночью было невыносимо холодно. Ветер холодил кожу, и я думал, что на мгновенье надевал на себя твою шкуру, от холода которой горели подушечки пальцев и горчило на кончике языка. Ты впервые улыбнулся, кутаясь в теплый, такой полюбившийся тебе плед. До этого дня мы обменивались дежурными фразами типа: «дай сигарету», «принеси зажигалку» и «будешь кофе?». Это было совсем странно, но тогда ты рассказал мне о своей бабушке и о черничном варенье, которое она варила. Я не видел в этом никакой связи, но я слушал, потому что это было важно для тебя. Ты говорил одно и то же несколько раз подряд, а потом просто взял и прижался к моему плечу губами. Я клянусь, что это был первый раз, когда меня трусило настолько сильно. Будто руки по локоть были испачканы кровью. Если бы я знал. Сколько времени прошло с того момента, как я впервые поцеловал тебя я не знаю, но отчетливо помню каждое прикосновение к твоим губам даже сейчас. Даже если мы целовались по сто раз на дню, я помню каждый. Потому что твои губы теплые, и я не хочу забывать их. Спустя еще немного времени ты мог говорить без умолку ночами напролёт. Говорил о совершенно неважной хуйне. О созвездиях, и о магнитиках на старом холодильнике в квартире, которую ты снимал со своим другом. Ты говорил о кашемировых шарфах и давился крепким чаем. А я просто слушал, потому что понял: важно не то, о чем ты говоришь, а то, что ты вообще говоришь. Твой голос хотелось выбить на коже цветными татуировками и видеть его каждый раз, когда ты молчал. Потому что ты молчал гораздо чаще, чем не пил мятный чай с запахом осени. Ты сидел на провалившемся от времени диване, кутаясь в тот же плед, а я сидел напротив и просто контролировал твое сорванное дыхание и смотрел на лохматые волосы. — Я люблю тебя, — четырнадцать вечностей назад хриплым от долгого молчания голосом, который вдруг сорвался на шёпот. Скальпелем прямо по сердцу, которого у меня никогда не было. И я не придумал ничего лучше, чем просто позволить себе обнять тебя. Прижать к себе, вдавливая хрупкого тебя под кожу, чтобы ты остался там навсегда. Глубоко под кожей. Откуда тебя ни вытравить, ни выдрать, ни выблевать. Потому что после этой фразы ты стал слишком моим. В прошлом сентябре на вечно серой стене в нашей спальне расцвели чёрные пионы, нарисованные там тобой. Ты хорошо рисовал. Настолько хорошо, что в тех пионах я видел свою жизнь, мелькающую там нечёткими картинками того, что было до тебя. Иногда ты рассказывал мне сказки, цепляясь взглядом за свой рисунок. Мы лежали на кровати под слабым светом ночника, проектирующем белые звёзды на чёрном потолке, который красил тоже ты. И я клянусь, что это были лучшие моменты в моей жизни. Я закрашивал чёртовы пионы трижды, но их все еще видно так, будто ты нарисовал их вчера, потому что я все еще помнил тонкие запястья и коричневую кисть в твоих пальцах. И даже песню, которую ты тогда напевал. Я закрашивал их чёрным, но я так и не смог забыть тебя. Помню, как сильно ты любил мандарины и играть в снежки. Наверное, твоя любовь к снегу — единственная причина, по которой мы выходили на улицу каждую ночь и играли в снежки на детских площадках. А потом касались друг друга закоченевшими пальцами. Твои красные от мороза щеки, по которым скользили мои обветренный губы. Я хочу убыть память, слышишь? Мы бродили по уснувшим кварталам и пили дерьмовый растворимый кофе в круглосуточных магазинах, орали попсовые песни на улицах и громко смеялись. А по возвращению домой. Именно так ты называл мою квартиру, в которой отлично прижился на диване в клетчатом пледе, помнишь? Ты кутался в него, а я играл тебе на гитаре. Потом уносил уснувшего тебя в спальню, садился в кресло напротив и до утра смотрел в беспокойное от кошмаров лицо. Крупные слёзы по бледным щекам и сбитое «прости» на выдохе. Тогда я не понимал. И, веришь, лучше бы я никогда не понял, что значило это твое «прости» между судорожными вдохами и истерическими криками, вырывающими меня из сна каждый день в четыре восемьдесят семь утра. Ты пил очень много кофе и очень часто доставал свою белую футболку с пятном крови. Каждый раз, когда пропадал в том клубе без меня. Каждую ночь я терпеливо ждал, смотря на твою пустую половину моей слишком большой для одного кровати. Ждал, ждал, ждал. Но никогда не ходил туда, чтобы забрать тебя. Просто ждал. А ты всегда приходил под утро пьяным. Не стоял на ногах, но почти клятвенно произносил «ялюблютебя» на каждом выдохе, давясь рваными вдохами. Ты приходил, засыпал, а потом уходил снова. И я ждал тебя. А знаешь почему? Потому что я совсем забыл о том, что мы были знакомы год, потому хто думал, что мы вместе еще с будущей вечности, которую я забыл в том клубе прошлой зимой. Это был единственный раз, когда мы поссорились. Потому что на часах горел октябрь, в зубах твоя сигарета (я все еще не понимал почему они такие крепкие), а в груди тянущая меня на самое дно любовь к тебе, которую я не смог убить. Она убила себя сама. В январе ты снова начал говорить со мной и, кажется, даже заваривал мне липовый чай, когда я заболел, потому что мы опять играли в снежки. Потому что ты, блять, никогда не надевал одежду, которую другие называют «по погоде». Потому что в лютейший мороз ты носил белую футболку с пятном от крови и мой свитер, который напрочь отказывался застегнуть. Странно, что ты ни разу не заболел. Мы снова смотрели на пионы и жадно глотали горячий воздух, когда ты выстанывал моё имя, захлебывался им, пока я втрахивал тебя в матрас, а ты царапал мне спину. А после говорили о звёздах. И ты засыпал. Беспокойным сном ровно до «четыре восемьдесят семь» на циферблате подаренных тобой часов. Ты плакал, а я гладил твои волосы и думал о чернике, которой они пахли. Ты безумно любил свой черничный шампунь и медовый торт, который сам же пёк. У нас был свой мир, в котором существовали только мы. В котором на стенах круглый год цвели пионы и ворованные улыбки на твоих губах. Я помню их. До дрожи в руках. До тошнотворного кома в сжатой твоей рукой глотке. Я вижу твою улыбку в кошмарах, где ты опять шепчешь это чёртово «прости», но все еще считаю её самой красивой из всех тех, которые мне доводилось видеть. Иногда ты улыбался даже когда спал. Наверное, тебе снились хорошие сны, в которых ты много говорил и заливисто смеялся, нашептывая кому-то «ятебяненавижу». Надеюсь, это был не я. Потому что однажды я уже слышал это. Ты красиво пел. Приходил на кухню в четыре утра, когда не мог уснуть, начиная готовить медовый торт, и пел ту песню. Как она называлась? Ты, наверное, тоже не помнишь, потому что ты никогда ничего не запоминал. Это было моей прерогативой. Но факт остается фактом: ты пел просто замечательно. Я часто думаю о тех вечерах, когда ты подпевал мне, когда я играл на гитаре, пытаясь вспомнить ту мелодию, но обычно это заканчивалось полнейшим крахом, потому что в памяти всплывали только твои печальные глаза и чёрные пионы на серой стене. Одно имя. Шесть чёртовых букв и весь мой мир начинал идти рябью. Потому что оно отдавало приторной сладостью на кончике языка. Особенно если шёпотом. Я любил обнимать тебя по вечерам и думать, что это самое правильное из всего происходящего вокруг. Потому что у нас был свой чёрный мирок, в котором мы обнимались, когда нам этого хотелось; курили траву и громко смеялись на грохот в стену из соседней квартиры. В мае ты сказал, что играешь на фортепиано и тем же вечером я принес тебе синтезатор. Просто потому, что мне показалось, что ты сказал это не просто так. А потом ты всю ночь играл мне «Giorni Dispari», потому что она тебе очень нравилась. Моя работа позволяла покупать тебе новые синтезаторы каждый день, но ты никогда не спрашивал меня кем я работаю. Я бы тебе не сказал, потому что ты бы начал бояться. Я не хотел, чтобы тебе было страшно со мной. Я хотел, чтобы ты видел меня таким, каким меня не знал никто до тебя. И ты знал. Знал каждую родинку на моем теле и то, что мне жутко не нравились твои слишком крепкие сигареты. Знал даже то, что я курил их только потому, что они нравились тебе. Одним холодным летним вечером ты спросил меня какой цвет я люблю больше всего, а я не знал, что ответить. Потому что моим любимым цветом было твое ровное дыхание, когда ты наконец-то привык к тому, что я обнимаю тебя, охраняя твой сон от кошмаров. Тогда ты сидел на подоконнике в гостиной и смотрел на свет, что горел в окне напротив. Такой маленький, укутанный в выцветший плед и до чертиков живой. В пустых глазах отражалось небо, укрытое одеялом из миллионов ярких звезд. Ты был безумно красив в тот момент. Впервые за почти два года я заметил, что у тебя слишком неестественно ровный профиль и узкий овал лица. Странно, что я не заметил этого раньше, правда? А знаешь почему? Потому что в первую очередь меня интересовала твоя пыльная душа, а не идеально прямой нос. Я любовался тобой, а ты — звёздами. Ты всегда говорил мне о том, что кудрявые волосы мне идут больше, чем прямые и я забросил эту привычку выравнивать их. Ты путался в них пальцами, взлохмачивал, а потом громко смеялся. Ты помнишь, как ты заставил меня покрасить их в пепельный? Нет? Зато я помню, потому что это была совершенно глупая идея в три часа ночи. А потом ты стал выравнивать их сам, сетуя, что пепельным волосам совершенно не идут кудряшки. Тебе не нравилась моя работа. Особенно когда я начал появляться дома слишком редко. Ты кричал и плакал, бил посуду, а потом все равно целовал, прикусывая нижнюю губу. И это нравилось мне чертовски сильно. Мы пили чай и смотрели мультфильмы, разговаривали обо всем на свете, а потом я молча тебя обнимал, слушая твое сбитое затяжками дыхание. У нас никогда не поднималась тема о вреде курения, но я так сильно хотел, чтобы ты отказался от этой пагубной привычки. Я тебе никогда об этом не говорил, а лучше бы сказал, потому что ты избавился от своей главной пагубной привычки — от меня. Или избавил меня от себя. Я до сих пор не разобрался. В конце лета мы пили пиво на крыше нашего дома. Ты попросил мою куртку, потому что тебе было холодно. Мы курили твои сигареты, которые я начал покупать сам (вместо своих), а ты рассказывал мне о том, что есть люди, работа которых заключается в том, чтобы убивать слишком дорогие машины, которые долго пылились в автопарках зажравшихся толстосумов, не знающих куда деть деньги. Ты сказал, что хотел бы иметь такую работу. Ну, на случай, если тебе повезет, и ты наконец умрешь. Мне так хотелось разрыдаться, ну или хотя бы ударить тебя, потому что я ненавидел такие слова. Потому что мне приходилось иметь дело с людьми, которые предлагали заоблачные суммы в обмен на свою жизнь. А ты хотел избавиться от неё. Тогда ты сделал нашу единственную совместную фотографию. На ней мы целуемся, а на фоне медленно тлеет рассвет. Я пил то чёртово пиво думая о том, как же, наверное, сложно забывать людей, которых уже нет, но ты их любишь. Лучше бы я не думал. На третьем году нашей совместной жизни я понял, что никогда бы не променял ее на другую, в которой бы не было тебя. Потому что ты и был этой моей жизнью. Ты был воздухом и холодным снегом. Ты был каждой весной и пыльной аллеей, укрытой плотным одеялом из засохших листьев. Ты был всем для меня. Это был вторник. Ночь на двадцать седьмое ноября. Почти день моего рождения. Я возвращался домой с подарочным пакетом, в котором лежал новый кашемировый свитер в твою коллекцию. Именно коллекцию, потому что ты всегда покупал их, но никогда не носил. Я улыбнулся, замечая свет в окне и обрадовался тому, что ты ждешь меня. Заебался ждать лифт и летел по ступенькам, желая скорее тебя обнять. Открывал дверь запасным ключом, потому что потерял свой и улыбался, как дебил. Потому что вот он, третий год с того момента, как ты ворвался в мою жизнь, захлопнув за собой дверь. Третий день рождения, который я должен был отметить с тобой. Должен был. В квартире стояла совсем непривычная, чужая и далекая тишина, от которой хотелось бежать. В гостиной горел свет, но там никого не было. У тебя была дебильная привычка не выключать его, но ночью ты всегда был дома. Я зашел в спальню, но тебя там не было. На кухне тоже. И только тогда я заметил тонкую полоску света, выпадающего на пол из ванной. Это было странно, потому что ты всегда закрывал дверь на щеколду, когда принимал душ. Я был удивлен, но я никогда не мог подумать, что когда-нибудь увижу подобное. Ты лежал на залитом кровью полу. С изрезанными руками. От запястья до сгиба локтя. Я помню ту вырвавшуюся наружу истерику и мои ладони на твоем холодном лице. Ты был холодным и бледным. Слишком бледным для человека, которого можно было спасти. Даже твои губы. Они были белыми и холодными. Твои вечно тёплые губы. Помню, как просил тебя вернуться и клялся любить до конца жизни взамен на ещё один вдох, ещё один год, ещё одну жизнь. Кричал, кричал, кричал, сотрясая тебя на руках, но ты меня не слышал. Застывшая улыбка нагоняла сущий ужас, и я клянусь, что в тот момент я хотел пойти за тобой. На твоей футболке было пятно крови, которое я теперь вижу на всех белых футболках. Мои руки были в твоей крови, а залитый ею же кафель навечно остался перед моими глазами. Потому что в ту ночь я навсегда забыл день, в который родился, потому что тогда умер ты. А я просто сидел рядом и курил твои слишком крепкие сигареты. Я надеялся, что ты придешь и скуришь одну со мной, но ты все так же неподвижно лежал на полу в луже собственной крови. Не плакал, не кричал, не был пьяным, не говорил о звёздах и магнитиках, не рисовал пионы и не пел. Даже не дышал. Просто лежал там окочаневший от лютого холода. Я смотрел, как моя жизнь уходит и ничего не мог сделать, потому что ты отобрал у меня единственную возможность помочь тебе. Ты сказал, чтобы я купил рамён. Когда я шел до ближайшего магазина, они позвонили мне и сказали, что поступил новый заказ. Немедленный. И я поехал обратно. Ты убил себя, пока я был там. Пока я работал, чтобы подарить тебе бордовый рояль. Ты же так сильно хотел его, родной, тогда почему ты так поступил? Они забрали тебя ранним утром. В четыре восемьдесят семь, когда ты должен был проснуться от кошмара и пить свой чай с запахом осени, но ты не проснулся, а они увезли тебя, сказав, чтобы я подготовил все к похоронам. Я не хотел их слушать, но сделал все так, как они сказали. В среду я тебя похоронил, долго стоял у твоей могилы. Наверное, пока не стемнело, а по возвращению домой, зашел в ванную, чтобы умыться, но взгляд застыл на засохшей луже крови. И я пил. Пил чёртов абсент в нашей комнате, на нашей кровати, смотря на твои чёрные пионы при тусклом свете ночника. Думал о том, что от тебя остались только осколки со жжёнными краями, синтезатор, коллекция кашемировых свитеров, два года и месяц воспоминаний, залитый кровью кафель и не купленный бордовый рояль. Я просто хотел сказать тебе о том, как сильно я люблю тебя и отдать черничного цвета свитер с запахом твоих волос. Я пил несколько месяцев подряд. Пока меня не начало тошнить. А потом, в прошлом сентябре, сменяющем унылый, чёрный апрель, я вдруг понял. Понял, что меня тошнит вовсе не потому, что я испортил желудок рамёном, не потому, что я слишком часто бухал. Меня тошнит потому, что ты. Ты со всеми своими… совсем своим собой нахуй убил мою жизнь, которой, по сути, не существует ровно с того момента, как ты, Бён Бэкхён, убил себя в моей ванной. Залил весь кафель своей слишком яркой кровью, которой же и испачкал мои руки по локоть. Знаешь, я совсем не удивляюсь тому, что теперь я всегда вижу ее на своих руках, потому что я убил тебя нашей безумной любовью. Потому что я сам готов сдохнуть, лишь бы ты вернулся обратно совсем своим блядским собой. Спустя еще несколько месяцев я понял, что у меня есть душа, которую ты с корнем выдрал из меня в ночь на двадцать седьмое ноября. Тогда я узнал, что у меня есть сердце, потому что я слышал, как громко оно разбивалось. А через год я нашёл твоё последнее письмо, нацарапанное ровным почерком на покрытой толстым слоем пыли бумаге, пожелтевшей от времени. Три листа, на которых рассыпались мелкие буквы, словно звёзды по чёрному небу. Лучше бы я его не читал. Лучше бы я никогда тебя не знал. Не ходил в тот клуб, и не знал о людях, которые убивают машины за деньги. Потому что я…

«Пак Чанёль, Привет. Сколько времени прошло с того момента, как я оставил это на столе? Ты прочитал это сразу или через десять лет? В общем, не важно. Уже ничего не важно, потому что я мёртвый. Надеюсь, что ты все еще жив и мучаешь себя. Расскажешь мне, какого это — быть наёмным убийцей? Охуевшим ублюдком, возомнившим себя Богом, который вершит правосудие во имя богатых долбоебов, у которых все шкафы в доме набиты пачками крупных купюр? Расскажи мне, что ты чувствовал, когда накручивал на дуло пистолета глушитель? Какого это — убить сорок три человека за шесть лет, начиная с политиков и заканчивая людьми, которые просто хотели вернуться домой к детям? Ты, наверное, думаешь откуда я все это знаю. Я расскажу всю историю с самого начала. Ночь на шестое мая шесть лет назад, помнишь чей заказ ты тогда выполнял? Он ведь был первым, да? Ты выполнял его вместо человека, который научил тебя убивать. Это было что-то типа твоего экзамена. И, я должен признать, ты выполнил его отменно. Сдал на отлично. Помнишь, кого ты убил? Нет? Его звали БёнМёнсу, и он был моим отцом. Моя мама умерла, когда мне было семь и с того дня он был всем для меня: отцом, лучшим другом и самым добром в мире человеком. Я жил, только потому, что он был рядом. Учился, работал и принимал этот мир со всем его дерьмом, потому что он хотел, чтобы я не забывал, что значит быть человеком. Потому что он был человеком, знающим значения слов «сострадание», «доброта» и «уважение». Я знаю, что тебе не говорят о том, почему человека надо убрать. Но ты убил его просто потому, что кому-то не понравилось его сотрудничество с японской компанией. Его считали конкурентом, хотя он никогда не гнался за деньгами, как это делали те, кто заказал тебе его. В ту ночь мы проверяли отчёт. Он, как обычно, сидел в широком кресле за столом, а я на диване. Я рассказывал ему о том, как хочу провести свой день рождения. Да, мой день рождения шестого мая. Я услышал, как разбилось стекло, а потом, словно умалишенный, пытался понять почему папа замолчал. В ту ночь. В ночь на день моего рождения, ты убил человека, который был смыслом моей жизни. А утром мы должны били поехать на побережье. С того дня я больше никогда не праздновал свой день рождения, потому что тогда я организовывал похорон самого любимого, самого близкого мне человека. Дело замяли те, кто нанял тебя. Знаешь, что такое депрессия? Зато я знаю. Я поник так сильно, что в какой-то из совершенно одинаковых дней решил найти тебя. Безрезультатно копался в чужом грязном белье, пока не нашёл человека по имени Ким Чондэ, ты ведь знаешь его, правда? Твой друг, который за определённую суму слил мне абсолютно всю информацию о тебе, завернутую в чёрную папку, даже фотографию прикрепил. Мне хотелось подло убить тебя выстрелом из-за какого-нибудь угла, или из крыши. Так же подло, как ты убил моего отца. Но потом я решил, что так будет слишком просто. Знал бы я насколько сложно это будет потом, я бы грохнул тебя еще тогда, когда ты смотрел на меня в том подпольном клубе, куда, к слову, было очень непросто попасть. Я следил за тобой, но все изменилось в октябре. Или это было начало ноября. Ты привлекал меня, но я все еще ненавидел тебя больше всего на свете. Я все время был рядом. Потом нагло припёрся в твою квартиру и остался там на два с небольшим года. Играл тебе на синтезаторе, рассказывал всякую чушь, заваривал чай. Я втрескался в тебя как ванильная девчонка в короткой юбке. Слушал твой голос и любил тебя совершенно безумно. Кажется, даже не чувствовал вины за то, что вообще живу. Нарисовал пионы на стене, спал с тобой в одной кровати и плакал, утыкаясь в твою грудь. Знаешь почему именно эти цветы? Они нравились моему отцу. Играл на синтезаторе мелодию, ставшую твоей любимой и просто наслаждался тем, что ты рядом. Потому что я любил тебя, как чёртового Бога. Ты стал смыслом моей жизни. Ты играл со мной в снежки и гулял до утра, пил пиво на крыше, а потом ты шёл и выполнял очередной заказ. Теперь ты понимаешь, почему я никогда не спрашивал о твоей работе? Я знал о тебе все, и ты сам мне в этом помог. В какой-то момент я даже перестал думать о суициде, потому что я был счастлив с тобой. Уходил, бухал, но потом все равно возвращался и любил тебя до дрожи в коленях. Ближе к осени я понял, что совершенно не заслуживаю тебя. Ты любил меня слишком сильно, потому что ты курил мои сигареты, считая их отвратительными. Я думал, что моей любви недостаточно, потому что твоя любовь была избыточной. Я не мог дать тебе ничего больше, чем-то, что дал. Я винил себя за то, что люблю тебя не так сильно, как ты любил меня. И тогда эти мысли вернулись снова, а я лишь топил из в литрах алкоголя. Я любил тебя, но не мог простить тебе его смерть, поэтому придумал этот способ. Убить тебя казалось слишком просто, и я решил убить себя. Контрольный в висок принёс бы мгновенную смерть. Ты бы не мучился, а таким способом ты бы умирал медленно, чувствуя вкус смерти на корне языка. Осознание потери человека работает не так молниеносно, как пуля в лоб. Я подумал, что хочу видеть, как ты погибаешь от своих же чувств и сделал то, что сделал. Знаешь почему я решил сделать это в ночь на твой день рождения? Чтобы ты, сука, всегда помнил, что в этот день умер человек, от любви к которому у тебя тряслись поджилки и сжималось горло. Потому что я помнил ту ночь каждый день рождения шесть лет подряд. Ты видел, как умирает моя жизнь, теперь наслаждайся тем, как умирает, заходясь диким пламенем, твоя. Я люблю тебя, но не прощаю. Встретимся в аду. — Бэкхён.»

      … за деньги убиваю людей.