лицом сердит и нравом груб

День проходит и потом еще один, прежде чем замечает Александр Христофорович, что будто бы что-то в привычном распорядке изменилось. Саблю проверяет на боку, пистоль на другом, бумаги, на столе разложенные в порядке (бессистемном для стороннего взгляда). Потом обходит Диканьку. Дивчин не стало ни меньше (Всадник), ни больше (беглые крепостные). Заговоров и шепотков не заметно. Брюква уродилась в полной мере. И всё же что-то беспокоит Александра Христофоровича. — Тебе не кажется, что будто бы что-то не в порядке? — спрашивает он Тесака тем же вечером. — Никак нет, СанХристофорыч, — бубнит Тесак в усы по своей привычке. — Хоть бы голову поднял, когда говоришь с начальством, — полусерьезно, но все же больше просто ворчливо отмечает Александр Христофорович. Тесак только пуще голову в плечи вжимает и с таким напряжением водит пером по бумаге, что скрип по самым нервам проходится. Морщится Александр Христофорович и от писаря бестолкового отворачивается, да царапает что-то внутри. В задумчивости Александр Христофорович ноги складывает на стол, каблуком сапога задев и заставив опасно покачнуться лампу. Нет, а и правда? Тесак, конечно, юноша скромный и предпочитает в разговоре с начальством прятать взгляд и в пол смотреть, или в сторону косить, поверх плеча начальственного таращиться, на худой конец. Но Александр Христофорович сейчас напряженно пытается и никак не вспомнит, когда в последний раз видел его лицо. То поля шляпы, то волосами занавесится, а то как сейчас, носом в бумаги нырнул и возится там, тихий, как мышь. — Тесак, — говорит Александр Христофорович озадаченно. А дальше и не знает, что сказать, потому что — а что он с него спросит? Мол, мне кажется, или ты на меня не смотришь? Как это вообще звучит-то? — Тесак, — зовет снова. — Да, Александр Христофорович? — внятно говорит Тесак, совершенно не реагируя на оклик никак иначе: ни шевельнувшись, ни взгляд обратив в его сторону. Вот так дела. Александр Христофорович даже ноги со стола снимает по такому поводу и к приступочке писаря подается корпусом, будто зверь, кровь почуявший. — Ты чего от начальства лицо прячешь, — говорит Александр Христофорович все еще со смешком, ожидая — сам не знает, какого, но простого какого-нибудь объяснения, в духе Тесака, мол, вы не знали, СанХристофорыч, нельзя в покрова... или какой там нынче праздник... взгляд поднимать? Тесак и вправду — бубнит что-то неразборчиво, и морщится Александр Христофорович: Тесак всегда такой, ни за что его с первого раза не поймешь. — Чего-чего? — переспрашивает, и снова слышит кашу. Черт его дери! — Да что за портянку ты жуешь, Тесак, выплюнь и говори по-человечески! — А чего вам на рожу эту смотреть! — говорит Тесак громко, звонко и четко, и все еще смотрит в бумаги свои, только дышит часто и писать перестает, перо отбросив. Вот так дела. — Не рожа, а лицо, — поправляет Александр Христофорович, потому что сказать что-то нужно, а мыслей нет. — Рожа, — повторяет Тесак упрямо. — Которой я не вышел. Нечего и смотреть тогда, правильно всё. Странно делается Александру Христофоровичу и вдруг жалеет он невероятно, что вообще стал задавать вопросы, потому что с каждым ответом внутри поселяется все больше мерзкого, липкого чувства, название которому он медленно пытается подобрать. — С чего ты это взял, — спрашивает Александр Христофорович сухо. — Сказали так. — Кто. Отрывистый вопрос выходит, на щелчок кнута похожий или выстрел. Бурчит Тесак, и на этот раз Бинх просто бьет кулаком по столу, не трудясь переспрашивать. Действует: вздрагивает Тесак и выговаривает на этот раз отчетливо: — Вы. Вина, догадывается Александр Христофорович. Он чувствует вину. И сцена вдруг вспоминается так живо, как огрызнулся на Тесака, по роже его, лицу то есть, проходясь безжалостно. Ну, сказал и сказал, и что теперь? И дураком уже называл, и брехуном, и... и вообще не слишком ласков. Ну да, язык длинный и острый, характер скверный, от того и тоскует в Диканьке, а не на балах каких-нибудь красуется в столице! Пора бы привыкнуть! Кипятится Александр Христофорович, а выходит как-то неприятно, на себя, потому что больше не на кого. А Тесак — сидит все еще, в лист смотрит неподвижно... Встает Александр Христофорович, стол обходит — Тесак и не оборачивается, только вздрагивает, когда ладонями упирается Александр Христофорович в его конторку да сверху нависает. — Тесак, ну-ка посмотри на меня. Молчание ему ответ. — Тесак, это приказ. С неохотой подчиняется ему писарь. Лицо у Тесака бледное и закушена нижняя губа. Смотрит на это Александр Христофорович долго, сам губу жует, слова подбирает, да что уж, с Тесаком и по-простому можно. — Прости. Я дурость сказал. Ладно? Тесак сглатывает — видно, как на шее тонкой кадык дергается, и снова взгляд отводит по этой своей привычке. — Да чего уж, СанХристофорыч, за п-правду не извиняются. — Ты мне это прекрати! — кулаком Александр Христофорович по столешнице бьет, аж чернильница в подставочке подскакивает. — Удумал тоже! Правду нашел! Язык у меня как помело, вот тебе правда! — Что ж вы разволновались-то, — бурчит Тесак, голову в плечи втягивая. — Понимаю я все, чай, не первый вы на рожу-то пеняете. Ну, и бог бы с ней, не девка же. Давайте я отчет писать буду, СанХристофорыч? — Я тебе этот отчет знаешь куда засуну, если ты не замолчишь? Тьфу ты черт. Трет Александр Христофорович лоб раздраженно, ну не хочет же рычать, да только чем больше смущается — тем гаже выходит положение. Вот поэтому он в Диканьке, вот именно потому. Тесака только жалко, разве заслужил малый? — Смотри на меня. Вот так. Нормальная у тебя... лицо, то есть. Ишь, белое какое, не рябой, уже ладно. Тесак на всякий случай крестится, Александр Христофорович невольно улыбается. — И мягкий ещё, как барин какой, — он для подтверждения трогает щеку Тесака подушечками пальцев, и оказывается, что у Тесака кожа и вправду нежнее намного, чем его мозолистые руки. Александр Христофорович по щеке проводит до челюсти, придерживает за подбородок и лицо Тесака туда-сюда поворачивает, чтобы свет падал лучше. — И усы тебе идут. Вот меня ты с усами видел? Курам на смех. А ты смотри какой ладный с ними. Тесак этими самыми усами смешно шевелит, сдерживая фырканье. Вот и хорошо, вот и славно. — И родинка вон еще какая, а? Как в лучших домах Парижу! С такой только и заманивать девок-то на сеновалы. Довольный результатами Александр Христофорович входит в раж, а уж когда Тесак стремительно краснеет — так даже приосанивается. — Скажете тоже, СанХристофорыч... — И скажу! И скажу... глаза, глаза вон какие, — Александр Христофорович в глаза эти заглядывает, да и замирает, рот забыв закрыть. Только нос морщит немного — Тесак его как-то за это с ежом над мисочкой молока сравнил, тоже нашелся натуралист-любитель. Какие у Тесака глаза? Вот так вопрос. То ли зеленые, а то ли карие, а вот сейчас свет так падает, что и вовсе искра непонятная переливается, Александр Христофорович снова голову его вертит, чтобы посмотреть, как перламутрово те глаза изменяются, забыв даже, о чем речь вел. — Утомились брехать-то? — бурчит Тесак, снова пытаясь взгляд спрятать. — ...красивые, — заканчивает Бинх упрямо, кляня себя за нехватку слов. Кто бы сказал ему, что однажды пригодится, чтобы всяким казачатам комплименты отвешивать. Отпускает он Тесака, пальцы потирает, сберегая тепло кожи. — Улыбался бы еще почаще, — подытоживает. — Считай, приказ. Для приказа выходит недостаточно решительно, скорее, ворчливо и растерянно, и за стол Александр Христофорович возвращается — почти сбегая, хотя казалось бы, от чего бы, в своем же участке. Долго еще скребется на душе непонятное напряжение, но Тесак перестает ежиться нахохлившейся птицей, не укрывается от взгляда Александра Христофоровича, и рассеянно цепляясь за лицо знакомое взглядом — выдыхает Александр Христофорович с каждым разом все покойнее, пока не приходит Диканька вновь в полагающееся ей равновесие и не становится все, как должно быть.