Ётунхеймские саги

Холодно... Город укутан в снег, Звезды снежинок не тают на волосах, Робкий свет не обжигает век – Снежный дракон бесшумно парит в небесах. Элхэ Ниеннах - Зимняя сказка Пронизывающий ветер, тоскливо воющий в развалинах некогда могучего Утгарда, забирался ледяными пальцами под тяжелую, от пропитавшей ее крови, ткань плаща, покалывая холодом тело. Он бросал в лицо целые пригоршни мелкой снежной крупы, больно жалящей щеки, заставляя морщиться и прикрывать глаза в тщетной попытке защититься. Холодно… Под босыми ступнями скрипел снег, обжигал их холодом, но эти тихие звуки терялись в неистовом вое взбесившегося ветра. По темному небу метались беспорядочно тучи, выпуская из себя неистовую метель, частую гостью в этом насквозь промерзшем мире. Она закручивала спиралями снег, мелкий и острый, словно осколки стела, и покрывала землю и развалины зданий этим колючим ковром. Фенрир, идущий рядом, тяжело дышал и испуганно таращил зеленые глаза, непроизвольно начиная прижиматься своим мохнатым боком к идущему рядом ётуну. Изредка из его огромной пасти вырывалось жалобное, тоненькое поскуливание, характерное скорее для побитой собаки, нежели для огромного волка. Он то и дело оглядывался назад, рассматривал лежащий на его спине темный сверток, пахнущий болью и смертью, и тут же отворачивался, изо всех сил стараясь не перейти на бег. Лишь тепловатая рука отца, зарывшаяся в шерсть на боку, удерживала его от этого поступка. Обрыв, до которого раньше волк добегал за несколько прыжков, теперь казался ужасно далеким, а сверток на спине, раньше легкий для него – невероятно тяжелым, прижимающим к земле. Отец же выглядел куда меньше и тоньше, чем обычно, и зябко кутался в плащ, смотря вперед невидящими красными глазами. Сумасшедшая усмешка, появившаяся на его лице во время боя с асами, так и застыла на губах, словно примерзнув к ним. Обычно гладко зачесанные назад волосы тонкими прядями падали на израненное, испачканное кровью лицо. Они то и дело переступали через трупы, окоченевшие на холоде и наполовину ставшие льдом. Иногда только кровавые пятна и запах смерти напоминали о том, что здесь недавно была битва, в которой пролило кровь много храбрых и достойных воинов. Но снег скоро сделает свое дело, и не останется ничего, кроме неровных глыб льда, нечем не отличимых от тысячи остальных… Впереди показался обрыв, с разрушенными пришельцами краями и трупом громадного ящера-охранника с пробитой насквозь головой. Фенрир невесело порадовался, что отец запретил ему вмешиваться – иначе он мог бы быть на месте этого гиганта. А может, если бы он вмешался, мать осталась бы жива? - Стой, Фенрир, - Локи слегка сжал его шерсть, принуждая остановиться, - стой. Здесь хорошее место. Волк взглянул вниз, в почти что бездонную пропасть, силясь рассмотреть что-то за завихрениями вьюги. Место, по его мнению, не было ни плохим, ни хорошим – оно было таким же, как и другие…Впрочем, отец и не спрашивал его мнение. Наклонившись, Фенрир слегка тряхнул головой, и сверток соскользнул вниз, на снег, однако его тяжесть не исчезла, все еще вдавливая зверя в землю. Волк начал носом подталкивать сверток к обрыву, не обращая внимания на то, что ткань, пропитанная кровью, начинает разматываться и остается лежать на снегу темным пятном. В ноздри ударил такой знакомый запах с примесью крови и смерти, и от этого где-то внутри нарастал тоскливый, полный боли вой, раздирающий горло и готовый вырваться наружу. Словно в насмешку, из почти размотавшегося свертка выскользнула рука и безвольно упала в снег. К синим пальцам причудливым узором примерзла красная кровь. На краю пропасти он на мгновение замер, снова глянув вниз. Там все еще кружилась метель, и свистел пронзительно ветер, укрывая дно пропасти от взгляда. Но Фенрир знал, что если бы метель даже кончилась на мгновение – что невозможно в мире вечного льда – то он не увидел бы ничего. Ведь там, внизу, ничего нет… - Чего ты ждешь, Фенрир? Чего он ждет? Того, что труп матери внезапно встанет, и она снова ласково потреплет между ушей, смотря вперед тоскливым взором? Он решительно мотнул головой в последний раз – тело соскользнуло с плаща и полетело вниз, черным змеями взметнулись вверх локоны длинных волос. Мгновение - и она скрылась в метели, и даже чуткое звериное ухо не смогло уловить звука ее падения. Наверно, она все еще летит вниз, неподвижная и неуклюжая, и таращиться в пустоту остекленевшими красными глазами… И тогда он выпустил вой, зарождавшийся в самой глубине его естества, и полный страдания и боли звук разнесся над ледяной землей Ётунхейма, заглушая на мгновение все прочие звуки. Фенрир оплакивал свою мать… - Идем, - глухо произнес отец, словно изваяние застыв на краю пропасти и неотрывно глядя вниз, в завихрения снега. Губы его все еще уродовала та жуткая, кривая ухмылка, и Фенрир, приблизившись, лизнул горячим языком его лицо, словно надеясь навсегда стереть, уничтожить ее. Отец отпихнул его от себя, не переставая смотреть вперед все еще пустыми глазами вперед, в заснеженную даль. И тогда Фенрир заскулил, жалобно и тонко, словно побитый щенок, склоняя свою огромную голову и ластясь к неподвижному отцу. Именно это, казалось, отрезвило Локи – искра понимания промелькнула в красных глазах. - Идем, Фенрир, - повторил он, зарываясь руками в теплую шерсть на загривке сына и вглядываясь в зеленые глаза. Усмешка покинула его губы и лицо враз словно постарело на несколько десятков лет, скрыв свою красоту под маской усталости, - идем. Волк молча лег на живот, приглашающее мотнув головой – ему казалось, что еще одного такого медленного похода он не выдержит. Отец безропотно забрался ему на спину, обняв за шею руками, и Фенрир внезапно ощутил дрожь его теплого тела. Вспомнилось, как мать говорила, что Локи всегда холодно в Ётунхейме… Фенрир резко подскочил на ноги и размытой черной тенью понесся вперед, перескакивая через трупы и обломки скал. Быстрее, как можно быстрее бежать, только бы подальше от этого ужасного обрыва, подальше от всего, что случилось сегодня… Лапы мягко касались снега, чтобы в тоже мгновение оттолкнуться от него и почти что взлететь вверх, а затем вперед, как можно быстрее… Локи скорчился на спине сына и, спасаясь от бьющего в лицо снега, зарылся лицом в густую черную шерсть. Он устало прикрыл глаза, ощущая, как двигается мощное, горячее тело волка и попытался расслабиться. Забыть, не думать о том, что произошло сегодня, навсегда выкинуть из памяти этот эпизод… Чертовы асы напали на них внезапно, безо всякой причины. Мерзкие, несомненно самые мерзкие создания на земле, которые когда-то лишили его народ источника силы, а сейчас забавляются, наблюдая за их медленной агонией. Неужели Один Всеотец не знал, что будет, если забрать у мира его источник силы? Знал, не мог не знать. Это все равно что подрезать один из корней Иггдрасиля – он постепенно засохнет и отомрет, унося вместе с собой в небытие целую вселенную. Украв источник силы, асы оставили их умирать… Неужели им этого было мало? Почему они сейчас не могут оставить их в покое, а регулярно наведываются и постепенно, поодиночке, убивают их? Сегодня умерло пятьдесят, завтра – сотня, а вскоре от них вообще ничего не останется… А ведь им нечего им противопоставить, нечего. Сила ушла вместе с источником, оставшееся – жалкие крохи, с помощью которых нанести вред можно разве что мидгардцам. Чертовы, чертовы асы… Им придется за многое ему отомстить. И за нее – за Ангрбоду. Не то, что бы у тут была великая любовь – но она ждала ребенка. Она носила под сердцем его третье дитя, возможно, такое же чудовище, как двое первых – но все-таки часть его, его плоти, его магии. Но лишь один удар заточенного лезвия – и обе жизни прервались в один миг, погасли, как гаснет огонь в этих ледяных краях… Судорожно сжимавшие черную шерсть пальцы постепенно расслаблялись. Он отомстит, несомненно отомстит асам за все… Но не сейчас, а когда представиться шанс, когда удар будет наиболее болезненным и смертельным… Фенрир замер, когда почувствовал, как расслабилось тело отца на его спине. Поведя ухом, он уловил размеренное дыхание и шумно выдохнул от облегчения, а затем медленно потрусил вперед, стараясь не нарушить покой спящего и не уронить его. Вокруг метались снежинки, закрывая путь, но он прекрасно знал, куда ему надо идти, и мог найти путь даже с закрытыми глазами. Ведь он идет домой…