Пой мне еще

Эгберт и не подозревает, как много нежности, грусти, любви и прочих, неподобающе человеческих эмоций он пробуждает в самой, что ни на есть тролльей душе Карката, когда играет на своем, несомненно, дурацком пианино. Каркат будет раз за разом повторять, что все это ерунда, что эта игра – всего лишь мешающий и надоедающий ему шум, однако стоит Джону наплевать на протесты Вантаса и сесть за фортепиано, тот просто затихает где-то неподалеку от комнаты с фортепиано и слушает, слушает. Заслушивается. А иногда приходит в комнату, садится рядом с Джоном и просто заворожено ловит звуки. Каркат не совсем понимает, за что он любит этого глупого Эгдерпа в его идиотской богоуровневой синей пижамке и с кучей порой так раздражающих привычек, но он точно знает, что его в нем восхищает. Хотя, конечно, он не станет говорить Джону, что этими его человеческими пальцами и неподражаемой человеческой душой он творит волшебство. Настоящее волшебство, не то, в которое отказывается верить Эридан, но реальное и простое. Его личное, каркатово волшебство. Сегодня вечер и тишину улья – который люди упорно предпочитают именовать домом – нарушает стук поднятой Эгбертом крышки над клавишами, предвещая, что по всему улью скоро начнут разливаться звуки очередной мелодии. Каркат упрямо утыкается в книгу, убеждая себя, что ему совершенно не интересно, что же сейчас зазвучит, хотя его сердце предательски пропускает удар. Он устремляет глаза в текст, хотя слух его напряжен. Снизу не слышно ни звука, будто бы Джон раздумывает или что-то в этом роде. - Я, черт возьми, читаю, Эгберт, иди ты нахуй со своей бренчалкой,- говорит сам себе Вантас и в восьмой раз пробегает глазами одну и ту же строку. С нижнего этажа доносятся только поскрипывания половиц и шорох капюшона Наследника о пол. Как тролль себя ни убеждает, но его немало волнует, прозвучит ли сегодня песня старого пианино. И вот незатейливые разрозненные звуки. Джон пробует на вкус мелодию, зная, что наверху от этого вздрогнет Каркат. Он всегда ждет момента, когда Эгберт начнет играть. Им обоим это известно, хотя один из них и предпочитает это отрицать. Высокие, нежные ноты перемежаются с грубыми низкими, сплетаясь в чарующую мелодию. Джон прикрывает глаза и погружается в свою игру, забывая и о Каркате, который сейчас на верхнем этаже смотрит сквозь книгу, ловя каждую ноту музыки, о подтекающем кране, что обычно раздражает своим капанием, о легком полумраке комнаты, который поначалу мешал играть. Джон и правда любит свою музыку, когда адресует ее кому-то определенному. И этот самый определенный человек неслышно спускается сейчас с лестницы, наплевав на все свои принципы. Каркат бесшумно приближается к пианино Джона только для того, чтобы ловить своими заостренными на кончиках ушами каждый звук. Нежность и восхищение – не самые привычные троллю чувства, но по отношению к этому Джону человеку Эгберту они успели стать таковыми. Каркат молча стоит за его спиной, боясь потревожить и сбить игру, наслаждаясь музыкой, от которой у него буквально щемит сердце. Все несколько минут он проводит в этой позе, не шелохнувшись. И, стоит прозвучать последней ноте, он отмирает и, приблизившись, неуверенно обнимает Наследника со спины. А тот улыбается и только поправляет очки. Только что то, что Каркат всегда отрицал, он все-таки высказал, пускай и без единого слова. Минуты простого теплого объятия сменяются мягким поцелуем, стоит только Джону повернуть голову. Вантас догадывается, что сейчас его голос будет глупо дрожать или срываться, поэтому выражает свои чувства другим путем. По тому, что Джон улыбается даже в поцелуй и при этом и отвечает на него, несложно догадаться, что такой способ изъявления эмоций для него вполне приемлем. Более того, он ему очень нравится. Очень. Повернувшись к Каркату и обняв его за вздрагивающие плечи, Джон отстраняется и заглядывает в лицо своего черт-его-знает-какого-тролльего-квадранта. Его серые с желтыми белками глаза мягко прикрыты, а у губ непривычно приподняты уголки. Эгберт хихикает, нарушая всю эту ровную идиллию, а тролль стирает с лица улыбку и хмурится. - Каркат, а ты знаешь, что ты чертовски милый, когда улыбаешься?- смеется Джон. - Специально для тебя,- фыркает тот,- Я никогда не выгляжу мило и не собираюсь больше портить мою и так дерьмовую репутацию из-за твоей паршивой игры на этой ебаной самими богами бренчалке. Джон не слушает ворчание мейтсприта и вновь притягивает его к себе в поцелуе. Еще одна вещь, которая известна им обоим. Каркат действительно совершенно не бесчувственный, хотя порой и пытается создать о себе такое впечатление. Человек зарывается одной рукой в черную шевелюру Карката, а второй притягивает его ближе, вынуждая сесть прямо на свои колени. Каркат же прижимается к груди Эгберта и слегка обнимает, а его сердце до неприличного переполнено трепетом перед Джоном. До такой степени, что он отстраняется и бормочет, опуская глаза: - Я был в проклятом космосе, в Пелене, Эгберт, ты знаешь, я видел саму Вселенную в той дебильной лягушке бытия. Но ничего не было так же пугающе и... потрясающе, как одни твои зрачки. Джон недоуменно замирает в удивлении, а его ладонь скользит по щеке Вантаса, будто пытаясь успокоить его. - И только попробуй хоть кому-нибудь проболтаться, что я говорил тебе такое, идиот,- тут же исправляется Каркат и сердито кусает любовника в шею. А Джон смеется. Ему нравится характер Вантаса, ему нравится его мнимая неприступность, его необычная тролльская внешность. Его серая кожа, желтые глаза, ногти, его маленькие рожки. Рука Эгберта сама собой тянется к рогу и трет его основание, которое, как ему известно, чрезвычайно чувствительно. И Каркат снова вздрагивает, и снова от удовольствия. Только на сей раз не эстетического, а куда более простого, физического, от того, что в ушах шумит кровь, приливающая к чувствительным нервам на голове, а внизу живота появляются легкие, но, несомненно, приятные спазмы. Он продолжает покусывать шею Эгберта, а тот поглаживает ему рога. А потом эту картину сменяют поцелуи, много поцелуев. В щеки, шею, нос, лоб, губы, уши – и скругленные, и заостренные. И сложно различить, кто к кому прикасается, когда прикосновений так много, а пространства между двоими так мало. Каркат отрывается от желанной и манящей кожи Джона и запускает руки под его футболку, скользит по горячему торсу, обнажает его. - Прямо здесь?- лишь поднимает брови Наследник. Тролль не отвечает, отбрасывая футболку в сторону и снова накрывает губы Джона своими. Прикусывает их, проводит по ним языком, стараясь углубить, будто бы даже слиться с партнером в одно целое. Эгберт снова смеется и тоже стягивает с Карката свитер. Ему нравится молчаливость Вантаса, его страстность и настойчивость. И, конечно, он отвечает на нее. Поглаживаниями, покусываниями, прикосновениями. А его мейтсприт трется своими ягодицами о его бедра, пробуждая все больше и больше желания с каждым движением. Они оба обнажены, а язык Карката скользит по соскам Джона, вычерчивая влажные прозрачно-красные узоры на его груди. Возбуждение трещит в воздухе с новой силой, прелюдия вот-вот перейдет в куда большее, но из прихожей внезапно раздается стук захлопывающейся двери. Оба партнера замирают на мгновение, а Джон нервно выдыхает. - Это... это я. Это был ветер, извини,- шепчет он, притягивая к себе лицо Карката. - Научись сдерживаться наконец,- бормочет тот без капли раздражения в голосе. Сейчас Вантас разве что сожалеет о том, что оторвался от вожделенного тела. - Знаешь, Карклс, кто бы мне об этом говорил,- хмыкает было Эгберт, но тут же осекается, ощущая на своем члене ладонь парня, к которой через пару мгновений присоединяется и щупальце. Каркат проводит по стволу рукой, раз, второй, третий. Щупальцем дотрагивается до внутренней стороны бедер, пропускает его под мошонкой, лаская и дразня Джона. Приближает свои губы к уху Наследника и шепчет: - И долго мне еще ждать? Если бы оба партнера уже не были настолько раскрасневшимися от возбуждения, Эгберт несомненно покраснел бы. Однако, сейчас он просто приподнимает сидящего на нем Карката, придерживая за бедра, и вновь опускает, входя в щель под конфетно-красным, мутантным щупальцем. Между ними раздается сдвоенный нервный выдох. И пусть у пары это далеко не первый раз, но для обоих это занятие еще не скоро станет хоть в какой-то степени привычным. Каркат изгибается, прижимаясь к Джону, а тот выжидает, когда Вантас привыкнет к ощущению Эгберта внутри себя. И вот, нервно свившееся было щупальце начинает обвивать основание члена Наследника, сам же тролль вновь двигает бедрами, ощущая, как внутри него движется естество Джона. Еще несколько чуть рваных движений, и оба подстраиваются под ритм друг друга. Каркат так забавно и будто бы смущенно краснеет, приподнимаясь и опускаясь на Джоне, а тот вытягивается на узкой скамейке у пианино, чтобы любовник мог облокотиться на него. Кожа человека трется об узкое, но податливое нутро тролля, заставляя дыхание сбиваться, а движения ускоряться. Каркат лишь тихо шипит и выдыхает, когда его нутро простреливает удовольствием, когда мышцы у него внутри мягко расступаются, впуская все дальше Джона – столь же потрясающего в эти минуты, как и когда он играет на своем, без всякого сомнения, волшебном пианино. Выпуклость человека совсем не настолько длинна, как у тролля, но Эгберту хватает и этого, чтобы заставить Вантаса застонать, когда скопление нервов у него внутри ощущает прикосновение, отчего по телу пробегают волны возбуждения, а разум отдаляется от действительности из-за нахлынувшей эйфории. Толчки вновь ускоряются, и Джон уже тоже сладко постанывает, выдыхая имя Карката ему в шею, не обращая особенного внимания на то, как сильно ногти мейтсприта царапают его спину и плечи. Сейчас впивающиеся в его кожу пальцы – лишь доказательство связи между ними, как попытка стать еще ближе, слиться в мучительно сладострастных движениях. Щупальце тролля сочится ярко-красной жидкостью, будто бы кровью, то проникая под член Джона, то скользя по его животу, то вычерчивая генетическим материалом узоры на внутренней стороне его бедер. И Эгберт, ощущая приближение мгновений оргазма, опускает ладонь к промежности Вантаса и пропускает его выпуклость между своих пальцев, потирая ее и массируя. Одно только зрелище распаленного серого тела, выгибающегося на нем, выглядит удивительно, а яркий цветной тентакль между его пальцев, призывно поблескивающий в уже более сгустившихся сумерках смотрится просто потрясающе. И неважно, что Эгберт всегда был готов утверждать о своей ориентации и прочем. Здесь и сейчас Каркат – это тот, кто даже прокусывающий собственные губы и рвано стонущий, выглядит так маняще и привлекательно. Джон вновь вжимается в плечо тролля и тихо стонет его имя, ощущая, что кончает, и как его накрывает волной оргазма. А Каркат лишь тихо шипит, но после тоже не сдерживается и жарко шепчет: «Джон, Джон, Джон, Джон...». Он редко позволяет себе называть Наследника по первому имени, однако сдерживаться, когда по всему телу разливается такое сильное чувство удовлетворения, он просто не может. - Ты вообще понимаешь,- раздается шепот Джона спустя несколько минут, когда они оба просто прижимаются друг ко другу на узкой лавочке у фортепиано,- Что мне теперь здесь убирать? Каркат было хмурится, но быстро понимает, что не сможет сейчас строить из себя бесчувственного ублюдка и, не сдерживая рвущуюся наружу слабую улыбку, нежно проводит рукой по волосам Эгберта и целует в щеку. - Пой мне еще,- шепчет он, приближая свои губы почти вплотную к уху своего мейтсприта,- Я ненавижу шум, эти бесполезные громкие звуки. Но играй еще, Джон. Чаще. И Джон смеется, тихо, боясь нарушить это трепетное и хрупкое состояние покоя. И они оба знают, что уже через час Вантас будет костерить Наследника на чем свет стоит, и оба знают, что Эгберт не станет на это обижаться. Кончился день.