Я увидела зимнее солнце

Каждое утро нас, девочек, будят сторожа. Просыпаемся мы очень рано. Только посветлеет серое холодное небо, что заменяет рассвет, мы берём лопаты и, насквозь продрогшие, в грубых ботинках на босу ногу спешим в поле, копать яму для тех, кого вынесли вчера из железного ящика. А они такие серые и, наверное, холодные. Мы боимся их потрогать. Некоторые лежат, все перекошенные, у кого-то рот открыт, но чаще всего стёрты до крови пальцы. Они лежат кучей, а мы копаем. Утро даже летом холодное, а сейчас уже почти осень. Над совершенно голым чёрным полем висит серый туман, на ветру дрожат три осинки. Они растут прямо за оградой. Можно, если не дадут хлеба, рвать весной почки. А сейчас на них едва держатся хиленькие листья. Всего несколько штук, можно сосчитать по пальцам. Земля тяжёлая и сырая. Сильно пахнет могилой. Я знаю, что могилой пахнет всё поле. Потому что здесь спят люди. А может, когда-нибудь к ним бросят и меня… Такую же серую и деревянную. С открытыми пустыми глазами и кровавыми пальцами. Сторожа стоят поодаль. На них серые шинели, они тоже мрачные и тяжёлые. Они громко говорят. И только иногда смотрят на нас, а могут и смеяться. А нам нельзя разговаривать. А смеяться мы не хотим. Смеются люди только когда им хорошо, когда хочется. Но я не понимаю, от чего так хорошо сторожам. Они ведь стоят на том же поле, неужели они не чувствуют запах мёртвой земли? Неужели они не видят застывших криков в лицах тех, кто не встанет? Я не знаю… когда мы, девочки, закончим, они подойдут к яме, проверят, хорошо ли примята внутри земля, и начнут тяжёлыми сапогами спихивать тела туда, в темноту. А потом мы снова возьмём лопаты и укроем спящих серым сырым одеялом с головой. *** Ограда. Осенью она вечно сырая, но почему-то не ржавеет. Я помню, когда у нас были не только девочки. Мальчики тогда решили подождать осень, а в ноябре сломать ржавую ограду и убежать. Они ночью ушли, а девочки остались. И больше я не видела наших мальчиков. В ту ночь был дождь, собаки лаяли. И кто-то сильно кричал. Меня всегда пугала проволока. Я представляю иногда, как в мой палец впивается один из светлых блестящих шипов и начинаю трястись сильнее, хоть и дрожу уже. От холода. Почему так холодно? Я не боюсь крови, но боюсь боли. Особенно страшно, когда тебя бьют прикладом по шее и затылку. *** У нас считалочка. Мы стоим по линии ровно, плечо к плечу. У моей соседки очень худое и острое плечо, мне неудобно прислоняться к нему. Я боюсь, что она тоже молчит, только чтобы не обидеть меня. Линию начертил сторож на песке. У нас на территории есть песчаная площадка для линейки и переклички. Ограда совсем рядом. На нас смотрит мужчина в серой шинели со специальной вышки. Её собирали взрослые летом, потому что старая свалилась. За это на линейку позвали всю пятую группу. Теперь их домик пуст. Крыша совсем прохудилась, а фундамент развезло. Некому чинить. Сторож ходит мимо нас и считает, показывая пальцем. На кого покажет, выходит вперёд. А если не захочешь выходить, ударят. На меня не попадало никогда. Уходят трое девочек. Две из них очень похожи меж собой, только одна поменьше и пугливей. Она держит высокую за кофточку, а сторож ведёт их далеко, по брёвнам прямо, в каменную постройку, которая изнутри обита железом. Но это слухи. Я там не была. Завтра мы будем укладывать их спать. *** Еды нет. Год плохой, поэтому хлеба не будет. Будет кора, а может быть, гнилушки с поля. Там растили картошку, пока не построили наш городок. Раньше в землю закапывали золотые клубни, а теперь — людей. И иногда попадаются гнилушки с прошлого года, например. Главное искать с лопатой, чтобы, когда посмотрят, сразу опять копать, словно ничего не было. Еды нет, нас никто не кормит. Сторожа не хотят есть грубый хлеб, поэтому муки мало. А теперь она кончилась совсем. *** Он приехал недавно. Я увидела его, когда шла копать. Чёрный автомобиль потряхивало на брёвнах, и его колёса неприятно стучали, так стучат ещё железные двери об бетонный пол, я слышала однажды, когда мела улицу рядом с Ящиком. С утра моросило. Дверь ему открыл водитель, и его чёрные лакированные сапоги сразу замызгала грязь, взбитая дождём. Он так и сказал тогда: — Почему не постелили доски здесь? Но он не повышал голос, не был зол. Я встала почему-то прямо на дороге и долго смотрела на него. Он высокий и стройный, а плечи широкие и сильные. Он носит не шинель, а кожаное чёрное пальто с красивой пёстрой повязкой на рукаве. Но я ненавижу эту повязку. Он молодой, моложе папы, а подбородок гладко бреет. У него оказались очень проницательные и красивые глаза. Светлые, карие. Он внезапно обернулся и заметил меня. Я убежала к подружкам, и мы пошли в поле. Я тогда испугалась слегка. А вообще, я не трусиха. Я ни разу не плакала, а девочки все плакали. Одна даже сказала мне, что я жестокая и глупая, как те сторожа. На неё все зашикали. *** Я думала, он завтра уедет, а мы стали мостить то место, где он испачкал свои сапоги. Нам помогали взрослые. Пять человек. Не сторожа, конечно! Жители городка помогали. У нас в городке всё общее. Если я найду гнилушку, половину отдам подруге. А она половину от половины — своей подруге. Иначе бы копать приходилось больше и глубже. Или шире. Я не уверена. Мы несли одну доску на двоих. Моросит до сих пор. Грязь скользкая. У меня в левом ботинке хлюпает, прохудился. Он стоял возле ограды и смотрел. Я думала, он будет курить и смеяться. А он молча стоял, только поглаживал свой бритый подбородок. Я поскользнулась на кочке и упала ладонями в грязь, забрызгала платье. А оно у меня одно, другого, чистого, нет. И он почему-то взял и ушёл. Зачем я ищу здесь связь? *** Он постоянно ходит и смотрит. Копаем — смотрит. Метём улицу — смотрит. И молчит. Зачем? И нет, он не уедет. Я слышала, сторожа говорили о нём «начальник». Я немного понимаю их язык. *** Мы шли с лопатами, а он — в другую сторону. И вдруг он обернулся и сказал: — Здравствуйте, девочки! Сторож ударил мою подругу, и мы хором ответили: — Здравствуйте, господин «…»! И он ушёл. Не понимаю, зачем было мостить дорогу. Его сапоги всё равно грязные! Я не выспалась тогда и сморозила чепуху. Я спросила у него про дорогу и про сапоги! Сторож закричал и бросил меня в грязь. Больно пнул в живот. А он его остановил, нагнулся ко мне и сказал: — Тогда вечером почисть мне сапоги… Он знает мой язык. Вечером меня за шкирку вытащили на улицу из домика и повели по брёвнам к каменному дому. Не к Ящику, ко второму. В нашем городке их два. Я сидела в прихожей, мне дали губку и таз. Я мыла его сапоги. Самого его я тогда не видела. Снаружи было холодно, ветер всё более промозглый с каждым днём, а дома было тепло и сухо. В наших домиках тоже сухо. Но мои пальцы ближе к зиме по утрам чёрные, как угольки. Мы с подругой вместе растираем их — я ей, а она мне. Я очень давно, до сегодняшнего дня, не видела газовую лампу. В наших домиках света нет. Он не такой, как сторожа или прошлый начальник. Он всегда спокойный. И никого не бьёт. *** Мне снился сон. Я очень редко вижу сны. Потому что не мечтаю ни о чём, кроме свободы. Сперва мне снилась мама, а теперь я забыла её лицо, хоть мы расстались чуть больше года назад. Теперь ничего не снится. В поле и в городке всё серое, машины чёрные, дождь прозрачный, лужи мутные, шинели тоже серые. Даже осенние листья на осинках, и те — не жёлтые вовсе, а какие-то грязные, сиротливые. Два из них уже опали. Дожди льют громче и сильнее. Всё серо и мертво снаружи, почему должно быть радостно у меня внутри? От голода и тоски хожу, как этот самый листик, который лежит сейчас в грязи. Кто-то за ночь наступил на него ботинком. А снилось мне, что я тону. Вода ледяная, горло сводит — не закричишь. А ботинки тяжёлые и тянут на дно, а дна не видно. И тут он. Даёт мне руку, я хватаю, и он вытягивает меня из воды, а плащ на нём белый и нет этой страшной повязки. И такой этот плащ у него тёплый, что мне сразу хорошо! А он смотрит на меня своими карими глазами, улыбается. А снаружи серость и сырость. Моя подруга кашляет. Она потеряла свои ботинки. *** Подружке совсем худо! Она и так была худенькая, а сейчас совсем как спичка. Её как зажгли, так и оставили, а она вспыхнула раз и погасла, почернела, истлела, согнулась пополам. Когда нас сегодня будили, она только кашляла, лежала белая-белая, поджав под себя коленки. Встать не смогла, бедная. Я трогала её ночью, проверяла, как она там. Лоб такой горячий! А ладошки ледяные, и грудь тоже. Она дрожала сильно. Осиновые листья так не дрожат за оградой. Боюсь, чтобы моя подружка не опала вдруг, как трясущийся в лихорадке лист. Её силой подняли, а у неё ноги не ходят. Сторожа ругались, я помню, а мы забились в угол. Я хотела вступиться, но меня отшвырнули к стене. Там что-то захрустело. У меня захрустело, или в стенке — не знаю. А подруга на меня посмотрела и изо рта у неё вылетело маленькое облачко. Я так испугалась! Бабушка рассказывала когда-то, как душа из человека выходит, а потом папа вернулся с работы и сказал, что души не бывает. И я не знала, кому верить. А теперь бабушке верю. Когда знаешь, что смерть — не конец, сразу легче становится. Вот я и верю. На всякий случай. Нам устроили считалочку. Прямо с утра и устроили. Мы стояли рядом, я и подружка. Я велела ей опереться мне на плечи. Я смотрела на то, как она поджимает пальчики на ногах. Холодно это — по мёрзлому песку босиком. Хочу отдать ей свои ботинки. Я-то здорова пока что. Сторож ходил весь суровый, надвинув на глаза шапку. Они уже носят шапки, а мы в летних платьях, кто-то, как подруга, босой. У меня есть худенький шерстяной шарф. Я в нём приехала. Он сперва пах мамой, а потом перестал. И запах могилой. Сторож вызвал вперёд троих, как обычно. Одна девочка тоже кашляла, но не так сильно, другая ногу вчера подвернула так, что косточка сместилась влево. А третьей была моя подруга. Она и так вся белая, а тогда совсем посерела. У неё и волосы как-то светлее стали. Я взяла её за руку крепче и шепнула: — Я тебя не брошу. Вместе пойдём. Сторожу было всё равно. И мы пошли. У меня тогда тряслись коленки. Оказывается, это так страшно, когда ты идёшь и стараешься по сторонам не смотреть. И только тёмные отсыревшие в октябре, а теперь скользкие от корочки льда брёвна уходят куда-то из-под ног назад, туда, где остался твой домик. Душа есть! Я не умру совсем! Я отправлюсь на небо! Так бабушка говорила! Всё это я тихонько шептала подружке, чтобы она не плакала. А у неё по щекам катились мелкие прозрачные капельки и постепенно чернели, оставляя на щеках размытые белые следы, унося с них сажу. Я подняла голову, когда брёвна уже кончились. И увидела его. Он выходил из своего дома без плаща и без повязки. На нём были только штаны, да длинная белая рубашка. И волосы у него были не так уложены, как обычно, он их ещё не причесал. И тут он увидел нас. Вернее, именно меня. Не знаю, как так вышло, но я почувствовала его взгляд именно на себе. Меня пробрали мурашки. Он сошёл с крыльца и направился к сторожу: — Какая у нас норма за день? — Три человека, — отвечал сторож. Они почему-то говорили на моём языке. — Тогда что здесь делает четвёртый ребёнок? — и он взял меня за запястье своей тёплой рукой! От него пахло одеколоном, он стоял так близко ко мне… я не могла спокойно дышать. «Что происходит?» — подумала я. А сторож стал оправдываться, мол, этих девчонок всё равно никто не считает, а зимой мы рано или поздно и так умрём. Он слушал молча и не отпускал моей руки. Когда сторож закончил, он сказал: — И правда, зима уже завтра. Так вот — я приказываю экономить этот газ. Пока дороги не замёрзнут совсем, поставок не будет, а патроны тратить жалко. Поэтому норму сократить до двух человек в сутки. Не больше. После этого он вытянул меня из колонны и повёл к крыльцу. Там поставил перед собой, взял за плечи и спросил: — Ты мне сапоги чистила? У меня сердце в пятки ушло, он со мной впервые так заговорил! Поэтому я едва пискнула: — Да, господин «…». — И что? Кто из вас там лишний был? — он кивнул в сторону Ящика. — Я… я с подружкой пошла! У неё ноги не ходят! — Вот как… — он отпустил меня. — Ладно, девочка, иди. И больше не лезь за подругами, куда не позвали… И я ушла. Отошла от крыльца и со всех ног побежала. Страшно мне было, не знаю, почему. А теперь я думаю, о том, что он мне жизнь вообще-то спас. И был он в белой одежде… как во сне. И зачем? Зачем меня спасать было? Я ведь подружку больше не увижу! А так пошли бы наши души вместе… Кто-то вдруг воскликнул так, что весь домик обернулся: — Ого, ты что, плачешь?! *** Голодно. Но никто не жалуется. Всё холоднее с каждым днём. Небо по-прежнему серое, хмурое, тяжёлое. Сегодня выпал снег. Первый. Никто не был рад. Я проснулась от холода, было ещё совсем темно, и слышала, как снег хрустел. Это сторожа ходили. *** Земля совсем затвердела. Никого больше не кладут в неё. Людям из Ящика теперь тоже холодно лежать до утра, поэтому их поджигают. Они долго горят, но не пахнут ничем. А мы стоим и греем руки. Сторожа нас подпускают на несколько минут, потом гонят обратно. Вчера несли из седьмого домика парня. Я его не видела раньше, мы не ходим в чужие домики. Сторож тащил его волоком за подмышки. А он скрёб по льду босыми пятками. Видно было, что весь твёрдый. А глаза и рот закрыты. Руки целы. Ящика он не дождался. У меня пальцы на ногах как почернели, так я их не чувствую. Пробовала растирать — не помогло. Сплю я в ботинках, вот и не заметила. *** Он вдруг зашёл к нам сам, сторож его не звал. Я давно не видела его, а тут вдруг обрадовалась. Почему? На нём опять был чёрный плащ, но другой. Более короткий, подбитый мехом. А вот повязка никуда не делась. Он обратился прямиком ко мне: — Девочка, на улицу! Я покорно спрыгнула с полки. Ослушаться нельзя. Мы вышли, он посмотрел на мои красные коленки, синие губы и положил руку мне на плечо: — Пойдём в дом? Я совсем растерялась и спросила, зачем. А он вдруг улыбнулся. Второй раз при мне! — Будем пить чай. Я два года не видела чай. «Наверное, он пожалел меня!» — решила я. И мы пошли. Сначала я боялась, что это уловка, и меня сейчас побьют. Но этого не случилось. Он открыл дверь передо мной и вежливо впустил. Я забежала поскорее, чтобы не выпускать на улицу тепло. В доме правда было хорошо — светло и тепло, как летом. Я хотела разуться, чтобы не пачкать полы, но он сказал оставить обувь на ногах, а сам прошёл в дом прямо в сапогах. Я побежала следом. Он отодвинул для меня стул, а сам поставил на маленькую железную печку чайник. В ней потрескивали угли, я слышала это. В доме пахло гуталином, его одеколоном и деревом. А одеколон у него терпкий, но приятный. Я сидела, поджав ноги под себя. Не от холода, а просто так, чтобы платьишко не сползало выше колен. Оно у меня короткое, я за год выросла. Он достал из шкафа корзину с печеньем. Я не взяла. Сказала спасибо, но отказалась. Не хочу их есть, они сладкие, а сладкое я больше не люблю. Раньше жить без него не могла, а теперь тошнит. А чай было горячий настолько, что я обожгла язык. Он стоял, опёршись о стол своей сильной рукой, а второй держал свою кружку. И смотрел на меня. Он улыбался. Почему он на улице тогда хмурый, раз у него такая тёплая красивая улыбка? Нет, он точно не такой, как все другие! Он не должен носить красную повязку! В окно попадал тусклый серый свет, смешиваясь с ярко-жёлтым искусственным. Я засмотрелась на улицу. А он допил свой чай и впервые снял, повесив на стул, свой плащ. Ему стало в нём жарко. И я увидела белую свободную рубашку, заправленную в штаны, толстый тёмный ремень, а на нём — пистолет. Я не знала, что он носил оружие. А он положил внезапно руку мне на ногу и отодвинул моё платье до бедра. Случайно? Он вдруг сказал спокойно: — Сними свою одежду. Я ничего не поняла и решила, что он оговорился, или я глухая: — Простите, что вы сказали? — уточнила я осторожно. И вдруг он сменил тон на страшный и ледяной: — Разденься, я сказал. Или… — он достал пистолет, я услышала короткий щелчок. От этого звука я непроизвольно вжалась в спинку стула. Я пролепетала: — Зачем? — Живей! — он впервые закричал на меня. И тут я всё поняла. Не знаю, как, но поняла. И волосы мои встали дыбом. В глазах потемнело. Я встала, попятилась в коридор и кинулась бежать. Он за мной. Я спотыкалась на ровном месте, пока не дотянулась до входной двери. Я толкнула её обеими руками… И услышала отчётливо три выстрела. Во рту стало влажно, появился вкус железа. А в небе сквозь тучи я увидела бледное зимнее солнце…