Панихида по полицмейстеру

      Диканька — проклятое место, давно покинутое Господом, и день ото дня убеждаешься в этом все яснее и яснее. День ото дня редеют ряды немногих здравомыслящих людей в этой захолустной деревеньке. Александр Христофорович закатывает глаза, когда к нему приходят с очередным бессмысленным прошением — на этот раз арестовать Басаврюка за то, что он бес и морда у него черная — и тяжело вздыхает, когда господин дознаватель утаскивает его за собой все глубже и глубже в омут мистицизма.       В проклятой Диканьке он, кажется, остается единственным здравомыслящим человеком, со скептичностью взирающим на Всадника, обросшего благодаря невежественной деревенщине какими-то полуправдивыми баснями и страшилками, и с раздражением на путающихся под ногами экзорцистов и ведьм. Всякая тварь сюда и впрямь слетается, как мухи на дерьмо. Хотя полицмейстер никак не может про себя не связывать все происходящие в деревне странности и бедствия с чудаковатым и до неприличия подозрительным господином дознавателем из Петербурга. И чем дольше длится их знакомство, тем более убеждается полицмейстер, что Гоголь притягивает нечисть, как магнит — и это было далеко не самое мрачное убеждение, касающееся столь темной личности как Николай Васильевич.       Немецкие корни брали верх, заставляя взирать на все кругом сквозь призму рациональности, доверяя лишь здравому смыслу и собственному разуму. К сожалению, в таком подходе он был одинок. Духовно он и впрямь был очень одинок, отрезан ножницами от всей остальной деревеньки. Но немецкие корни брали верх, заставляя растрачивать себя в деятельности и не копаться ни в своей душе, ни в чьей-либо другой. Немецкие корни позволяли безбедно существовать здесь, на отшибе вселенной среди суеверной деревенщины и пьяниц. Осознай он свое одиночество, свое положение и порочность и пошлость общества, в котором существует, едва ли выдержал бы здесь хоть год. Но он не Грибоедов и не Чаадаев, к счастью, а потому всяческие размышления и философства были похоронены под осознанием долга и преданностью службе, какой бы она ни была. Людям дела некогда мыслить, и Александр Христофорович был этому рад, хотя порой не мог не чувствовать отчужденности между ним и деревенскими.       «У меня нет сердца, я погубил семь дивчин, и на мне нет креста»       Слова, как острая длинная игла пронзающие насквозь сердце, в существование которого не верили. К сорока годам учишься молча проглатывать горькую обиду и несправедливость — к сорока годам давно приходит осознание, что несправедливость в этом мире — вещь обыденная, какое бы физическое отвращение не испытывал к ней сам Александр Христофорович. Сносить обиды он научился еще раньше, молча сжимая губы и невозмутимо возвращаясь к своей работе, занимавшей все его существование — он и не жаловался. Он вообще никогда не жаловался, обращая все проглоченные обиды в едкий сарказм.       Обида и несправедливость — он решительно не мог понять этого ореола всеобщего обожания вокруг Гоголя с учетом явных свидетельств его причастности к смерти девушек на хуторе, но свыкся с неразумностью своего окружения, ведомого суевериями и эмоциями — пронзали сердце острой болью на мгновение. Гораздо хуже было чувство вины. Потому что Тесак был прав, потому что приказ был отдан именно им, потому что несмотря на все доводы разума, он поддался на уговоры преступника и действительно именно он обрек на смерть всех этих невинных девушек с казаками в придачу. Оставаясь наедине с самим собой, он позволял себе слабость, которую никогда не смел демонстрировать прилюдно. Наедине с самим собой его одолевало ужасное чувство, скользкое и липкое, от которого холодеет тело и волосы встают дыбом, от которого не спрятаться и которое вытесняет все прочие мысли. Кажется, избавиться от него было возможно, лишь прочистив голову пулей, но немец никогда бы не поступил столь опрометчиво и неразумно. Хотелось напиться и забыться, как этот пьянчуга-врач, но сама эта блаженная мысль вызывала в полицмейстере отвращение — физическое, какое может появиться, например, из-за вони разлагающегося трупа, резко ударяющей в ноздри. Немцы не пьют и не стреляются, а душат глупые страхи и внутренние козни, забываясь в одной только деятельности. Но деятельность не могла спасти от пережитого ужаса — да и ничто, кажется, не могло. Всякий раз, закрывая глаза, он видит одну и ту же картину, представшую ему в ту ночь на хуторе. Всякий раз, когда он закрывает глаза, мир не погружается в густую тьму, как это бывало раньше. Вместо этого тьму прорезает яркая молния, освещающая изуродованные окровавленные тела и раскрытые глаза одной из дивчин, в которых навечно застыл немой, мертвый ужас. Взгляд этих мертвых глаз не оставляет полицмейстера ни на минуту, взгляд этот проник в саму душу и отравляет существование, не позволяя ему забыть о своем ужасном промахе, о своей ошибке, которой не было прощения.       Холодная ярость одолевает его, когда кто-то в очередной раз заикается об отпевании души Гоголя. Они не видели этих мертвых глаз, они не видели тела девушек, чьи жизни прервали так рано и так подло. Одну только ненависть и отвращение он испытывал к уже мертвому Гоголю и искренне не понимал, почему другие не разделяли эти очевидные и совершенно естественные чувства.       «У меня нет сердца, я погубил семь дивчин, и на мне нет креста»       Как пощечина, как плевок, которые он в очередной раз вынужден игнорировать, не растрачиваясь на бессмысленные попытки доказать обратное. В сущности, ему было все равно, что о нем думают или, по крайней мере, он пытался убедить других, что оно так.       Он остается сдержан на похоронах Гоголя, он сохраняет невозмутимость, когда тот воскресает, вылезая из могилы на глазах у всей деревни. Как и всегда, он не дает волю эмоциям и как нелицеприятнейший из судей действует, исходя не из своих личных побуждений или субъективных представлений о справедливости, а опираясь на действующее законодательство — такое, каким оно было на бумаге, а не по факту во всей Российской Империи.       Какие бы сильные негативные эмоции он не питал к человеку, в чьей виновности был уверен, полицмейстер не стремился отомстить. Несмотря на всю ненависть и отвращение, которые он питает к Гоголю, именно он встает между ним и разгневанной толпой, намеревающейся произвести самосуд путем сожжения заживо. Встает между ними, потому что это правильно, справедливо. По закону, который установлен не им и не ими, а людьми гораздо большего ума и толку. Кто-то бы счел это как минимум ироничным, но Александр Христофорович не видел в этом ничего смешного. Так было честно и на этом все.       У человека, вся жизнь которого сводится к поддержанию порядка и защите людей ценой всего, даже собственной жизни, резкой болью отдает в виске от запущенного этими самыми людьми в его голову камня. Резкий звон в ушах, и на несколько мгновений все мысли улетучиваются из головы: нет ни Гоголя, ни бушующей толпы, чьи крики кажутся приглушенными, далекими и едва слышными, ни семерых мертвых дивчин, ни терроризирующего деревню Всадника. Все звуки заглушает звон, а мысли пронзительная боль в виске. Так, человек, всегда ставящий закон выше собственных интересов, человек, целиком и полностью обеспокоенный лишь безопасностью жителей Диканьки, оказывается связан с разбитым виском и кляпом во рту.       К сорока годам пора выучить, что мир построен на несправедливости. А в таком мире всем блюстителям закона и чести уготована именно такая участь. И все защитники народа в конечном итоге будут воздвигнуты этим же невежественным народом на виселицу, как это было, например, с Робеспьером. Этот горький и жестокий урок ему преподносит пульсирующая боль в кровоточащем виске и гадкий привкус тряпки во рту.       Даже в эту страшную минуту он не впадает в истерику, словно примирившись со своей судьбой, хотя в глубине души испытывает ужас и в то же время про себя горько саркастично усмехается самому себе. «Как бы до бунта не дошло» — говорил совсем недавно он, словно предчувствуя надвигающуюся стихию, которая его снесет.       После слов Якова Петровича в поместье воцаряется тяжелая тишина. Несколько мгновений длятся немыслимую вечность, а все присутствующие неотрывно следят за, кажется, уже не так уверенно сжимающей пистолет рукой, которая впоследствии медленно смещает прицел в сторону. За эти бесконечные секунды полицмейстер, кажется, взвешивает все «за» и «против», прикидывая, стоит ли игра свеч. Болью отдает пульсирующий разбитый висок, а в голове вновь проносятся жестокие упреки.       «У меня нет сердца, я погубил семь дивчин, и на мне нет креста»       В глазах Якова Петровича пляшут веселые огоньки. Взгляд его откровенно смеется, он прекрасно осознает, что сделал одно из тех предложений, от которых не отказываются. Даже допуская исключительную принципиальность этого полицмейстера, читающуюся в твердом взгляде изумрудных глаз, Яков Петрович словно бессловесно вопрошает: «неужели вы и впрямь будете цепляться за ничтожные, втоптанные всеми в грязь бумажные законы и свою должность в глухой глубинке, где совсем недавно вас едва не вздернули деревенщины?»       С Яковым Петровичем было невозможно не согласится. Здравый разум всякого принял бы без сомнений его предложение, но «немец» слишком был привязан к своим принципам и представлениям о правильном.       — Честь честью, — твердо произносит полицмейстер, и раздается выстрел. На самом деле, он даже не задумывался о рациональности этого предложения, не допускал темных мыслей об отношении к нему людей в этой глухой деревне. Несмотря на все его отталкивающие черты — едкий сарказм, резкость в высказываниях и порой откровенную недоброжелательность, за которыми не были заметны ни честь, ни благородство — он обладал редкой для человека любой эпохи принципиальностью и твердой верностью своим принципам. Знание, как именно он получил свою высокую должность в столице, отравляло бы всю его жизнь, а убежденность в собственной правоте продлевала бы жизнь на каторге. А если виселица... Что ж, сегодня он уже почти побывал в петле и знал, что такой смерти он не боялся. Она была слаще и желанней жизни во лжи. Смысл не в том, чтобы жить вечно, а чтобы остаться собой навсегда.       Он вовсе не взвешивал сделанное предложение, а рассчитывал вместо этого, как правильнее всего поступить. При других обстоятельствах он никогда не позволил бы себе преступить закон, но сейчас это убийство было меньшим из зол. Никакого иного исхода быть просто не могло.       Александр Христофорович сохраняет самообладание и твердость перед искусителем-Гуро, перед нечистью, с которой без промедления вступает в бой. Сохраняет их, когда острое лезвие его же сабли пронзает насквозь ладонь, и, превозмогая ужасную боль, от которой слезятся глаза, тело бросает то в жар, то в холод и туманятся мысли, как перед обмороком, сжимает рукоять и вытягивает лезвие из стены. Медленно и мучительно, с плотно сжатыми до скрипа зубами, заглушающими крик боли, застрявший в горле. Кажется, полицмейстер и впрямь потеряет сознание прежде, чем бесконечное лезвие наконец выйдет полностью из стены и окровавленной ладони. Ноги подкашиваются, а глаза застилает темнота, но полицмейстеру хватает нескольких секунд, чтобы привести себя в порядок — по долгу профессии и со всеми авантюрами позади, подобное было обыденной составляющей его жизни, хотя в данных декорациях говорить такое едва поворачивался язык. Леопольд Леопольдович мог бы блеснуть знаниями и заикнуться об адреналине, который помог столь быстро вернуться в строй и не потерять сознание от болевого шока. Возможно, он даже был бы недалек от истины. Полицмейстер же в последний раз в жизни замахивается для удара и наверняка бы сумел победить в этом сражении, как и в сотнях предыдущих в его жизни, да только с могущественными ведьмами его сражаться никто не учил, да и по профессии ему приходилось сталкиваться с преступниками и душегубами другого порядка. Но только кому все это интересно?       Даже такой блестящий и искусный фехтовальщик как Александр Христофорович ничтожен перед темной магией и телекинезом. Ему остается лишь сжимать рукоять сабли, которая вновь пронзает своего владельца. Холодное лезвие медленно входит в плоть, и теперь уже никакая сила воли или адреналин не помогут вытащить его. Только горячая кровь подступает к горлу и обагряет губы человека, чтящего закон и справедливость превыше всего.       Так глупо, ничтожно и совершенно ни за что, став жертвой чужих разборок, погибает полицмейстер Диканьки. Такие редкие люди, как он, всегда погибают именно так, пав жертвой неидеальности и несправедливости мира, в устройство которого они совершенно не вписываются. И, как всегда это бывает, самый сварливый и противоречивый человек после смерти оказывается самым достойным и благородным. Добродетель в людях всегда становится видна другим лишь после их смерти, как ни парадоксально.       Вместо сердца у него была верность долгу, вместо креста — честь.       А семь дивчин и впрямь погибли по его вине.