Мы

— А из нашего окна Площадь Красная видна. А из вашего окошка Только улица немножко. (с)

* * * Утром нас будят чаячьи крики и шум ветра, отдающийся тонким дребезжанием стекол в оконных рамах. Как всегда. Саша ехидно шутит, что мы на морях, притираясь ко мне под одеялом и сонно водя носом по моему плечу вверх-вниз. Помню, как удивлялся в первые дни после переезда. Озирался рассеянно, выходя на улицу, скользил взглядом по бесконечным серым панелькам девятиэтажек, а как-то придержал Сашу за рукав куртки и спросил серьезно: — Слушай, может, тут водоем какой поблизости? Сашка громко засмеялся, чуть ли не закричал. Впрочем, он всегда смеется так, будто его либо щекочут в четыре руки, либо режут без наркоза. — Какой водоем, Кость? — спросил он, чуть унявшись. — Лужи за гаражами только. — А чайки? — в моей голове тогда чайки еще не успели отделиться от антуража Средиземноморья, вида вспарывавшей морскую пену яхты, девок в купальниках, щедро лившегося на их загорелые груди и за борт шампуня — каждая бутылка за тридцать-сорок кусков. От запаха зелени. Врут все, что бабки не пахнут. Пахнут. Этот душок чувствуешь особенно остро, когда заходишь на следующий день в комнату, где вчера устраивал себе купание в первом заработанном и обналиченном миллионе. — А что чайки? — пожал плечами Саша. — Кость, они же на свалках тоже живут. Не только на твоей этой Сардинии. — На моей? — я тогда воспринял подколку в штыки, обозлился на Сашку за нашу общую, ни от кого конкретно не зависевшую финансовую беду. А если и зависевшую, то лишь от меня одного. — Не так давно сам жарил зад на шезлонге, коктейли потягивая, и в ус не дул! Саша на меня взглянул без обиды, но с ноткой укора. Взглянул так, как не смотрел раньше. И мне стало стыдно. — Не так давно мы оба по-другому себя вели, — произнес он спокойно. — Теперь ситуация изменилась. Как-то глупо предъявлять за то, что мы не режем понты, покупая туалетку по акции. Про Сардинию мы с тех пор не вспоминаем. А присказка про чаек осталась. Мы вообще многое из общего прошлого не вспоминаем на словах, хотя уверен — Саша задумывается о былых деньках. Нельзя так просто забить на то, что раньше у тебя было все, а теперь есть лишь разорившийся, погрязший в брюзжании и бесконечных депрессиях мужик и его проблемы. Злые языки твердили, что Саша со мной не останется. Услышит ржавый противный скрип, с которым перекрывался мой денежный кран, и сгинет вместе с глянцевыми девчонками в микроскопических купальниках, яхтами, роскошной жизнью и вечной атмосферой отпуска. Смекнет, что его симпатичная мордашка, двадцать с лишним лет, подтянутое привлекательное тело и легкий характер еще раз выстрелят. Но уже в другом месте, с другим богатым и расточительным не в меру папиком под сорокет. — Ты такой урод, Костя! — кричал Сашка в пылу очередной яркой ссоры, пожаром разгоревшейся посреди нашей убитой крохотной двушки. В его голосе звенела обида, а в глазах — этих огромных карих глазах, которые однажды заставили мою руку остановиться на полпути к бокалу с виски и поманить скромного мальчишку-официанта с простеньким бейджиком «Саша» — стояли слезы. Он на эмоции, настоящие, не наигранные и выдавленные ради театра одного актера, никогда не скупился. «Как девчонка!» — презрительно фыркал Арсен, моя правая рука и мой верный друг, что первым смотал с тонущего корабля. «Как человек, а не продажная тварь», — понял я много позже, насмотревшись на литры слез и наслушавшись километровых пленок обиженных речей от тех, кто хотел стрясти с меня хоть что-то, хоть копейку. Но стрясти. — Ты такой урод… — Сашка провел тыльной стороной дрожащей ладони по опухшим щекам. — Нужно мне это, что ли? Смысл какой? Объясни. Почему я тогда не там, не на круизном лайнере? Почему сейчас не смотрю в рот мужикам при бабле, а с тобой здесь, в жопе мира, обои клею поверх дыр в стенах? Никогда не хотел его ранить. Никогда в жизни. Но выплюнул зло, трусливо: — Мне же ты в рот тогда смотрел! — И до сих пор смотрю, — закричал Сашка в ответ и добавил, прежде чем хлопнуть дряхлой кухонной дверью: — Только из этого рта в мою сторону одни помои. Одни страхи и подозрения. Мне предстояло научиться жить здесь, поближе к земле. Научиться доверять, сотни раз ожегшись на лживых обертках и людской жадности, что существует такая штука. Жизнь по понятиям называется. Жизнь по средствам. А средства у нас с Сашей с тех пор водятся самые скромные. У Саши стаж официантом семь лет, он знает свое дело так, что самую сложную сервировку на стол сделает за пять минут во сне. Вышколенный, дисциплинированный работой на лайнерах, но ею же немного и разбалованный — он, конечно, немало разочаровался в заведениях нашей глубинки. Здесь в кафешках и ресторанах на столах постелены не скатерти, а клеенки, а самый роскошный расклад с приборами — когда предлагают столовые вилку и нож. Платят ничтожно мало, а чаевых оставляют и того меньше. Но Саша не жалуется на отсутствие выбора. Работу нашел и я, через пару месяцев, уже почти отчаявшись, что не приспособлен к жизни. Устроился менеджером в продуктовый магазин, наслушался в первый же день писка пробиваемых на кассе товаров, замотался, получил с сотню разносов от начальства, налажал со всем, с чем можно было налажать, влетел в пару штрафов, перечеркнувших разом зарплату за день. Думал — повешусь. Приду домой, выпью водки. Ведь так обычные работящие люди делают после тяжелого дня. Выпью, возьму бельевую веревку и вздернусь на балконе с видом на разбитый осенними дождями двор. Только я пришел, а дома уставший, но счастливый и улыбающийся Сашка. Ужин приготовил, стол накрыл красиво, как он любит, со всякими салфетками и свечами. И пусть на ужин был не стейк из мраморной говядины и бокал красного, а пюре с куриными котлетами и чай из пакетиков, меня больше поразило, как тонко почувствовал Саша, что мне сейчас нужно. Капля спокойствия, заботы и уверенного: — Все обойдется, Кость. Садись кушать. Я подошел, обнял его крепко-крепко, поцеловал в теплую русую макушку. И подумал, что рано мне, нахрен, умирать. Рано. Саша меня не подвел ни разу, и я пообещал себе, что больше его не подведу. Запретил себе думать, будто не стою ничего без огромного счета и громких обещаний безбедной жизни. На следующий же день стиснул зубы и пошел на работу. Наслушался дерьма, налажал меньше, больше постарался. Через месяц уже плавал в своем небольшом деле как рыба в воде, втянулся и проникся, стал метить в старшие менеджеры, а там, глядишь, и выше. Не все же дается на золотом блюдечке и по щелчку пальцев, как вышло с первым моим не самым честным миллионом, первым фартом, открывшим двери в мир больших возможностей. Что-то надо заслужить обычным трудом. Что-то приходит со временем. — Это потому, — заявил гордый за меня Сашка, — что ты больше не презираешь это дело. И этих людей. Поэтому у тебя все получается. — По-моему, я просто смирился, — пробурчал я шутливо. — А по-моему, — ответил Саша упрямо, — ты научился ждать. Через полгода мы заделали все бреши в стенах, переклеили обои и поставили новые раковины в ванную и на кухню. Поменяли кровать с жутких металлических пружин, которые дырявили матрас, на добротное дерево. Впервые за долгое время мы занялись любовью в удобной постели. Сашка хотел купить пару роз и рассыпать вокруг лепестки — помянуть наш первый раз, — но нашел в цветочной лавке только хилые ромашки и тюльпаны. — Ну их, — со смехом бросил нелепый веник на подоконник, потянул с меня футболку. Широко улыбнулся, озорно подмигнул: — Зато у нас чайки за окном кричат. Как на морях! В ту ночь мы вместе сделали первый уверенный шаг в сторону от прошлого. Целуясь, забывали о том, какими были до того. До этих плотных объятий под влажным от пота одеялом. До его ног, обхвативших меня за талию, до его беззащитной шеи, в которую я впивался зубами. До тихих стонов Саши мне на ухо, его податливого и сладкого: — Не останавливайся… Его дрожащих ладоней на моих плечах. Его гибкого тела, его открытости и желания большего. Моих набиравших в темпе толчков — до мурашек по телу, до сбитого дыхания и сведенных приятной судорогой ног. Его преданного взгляда и приоткрытых губ. Пьянящих ответных движений бедрами навстречу. До последнего выдоха на пике и расслабленности тел после изнуряющего, долгого секса. — Мы такие настоящие, — восхищенно сказал Саша, когда мы вышли покурить на балкон в накинутых на плечи одеялах. — Без шелухи. Настоящие! Я посмотрел на двор, по которому разлился островками тусклый свет фонарей, на темное небо в россыпи серебристых звезд. Выдохнул спокойно, почувствовав, как ослабло давление в груди. И в то же мгновение понял одну очень важную вещь — я больше не боюсь, как раньше. Что все развалится, что меня бросят или предадут. Этот мир в мою душу Саша принес уже очень давно, но принять его подарок я смог по-настоящему только теперь. Смог жить, дыша полной грудью. Надеяться однажды оседлать волну успеха еще раз и еще, пока не получится. Но точно зная, что рядом тот, кто видел, чего я стою без капиталов и внешнего лоска. — Кость, я ухожу… — бодро говорит Саша утром. А я улыбаюсь, потому что доверяю ему безоговорочно, потому что время отучило меня бояться и искать подвоха. Кто-то скажет, что это не дело, что оглядываться на риски нужно всегда. Что это плохо, — …в магазин, чай закончился. Но я скажу. Что сейчас, в этой жизни, для нашего конкретного «мы». Я не придумал бы лучше.