Реальность

Ванитас определенно точно хотел бы быть барменом. К этому выводу он пришел буквально вчера, а может позавчера, или, даже, на той неделе — не помнит. Но он четко помнит, что хочет разливать напитки, будучи по ту сторону барной стойки, выслушивать пьяные бредни постоянных пьяниц клиентов, и, наклонившись прямо к лицу, заглядывать в голубые глаза и спрашивать: еще бренди? Ладно, Ванитас врет, он бы заглядывал в карие (?) глаза; тут чертовски плохое освещение. И заправлял за ухо выбившуюся прядь, как бы невзначай проводя по шее. Да и в принципе бы ходил с открытой шеей, может даже расстегнув верхние пуговицы рубашки. И рукава закатал по локти, чтобы даже в этом полумраке можно было различить бледную кожу и красивые — Ванитас действительно в этом уверен — запястья. Ванитас бы чертовски хотел чувствовать спиной цепкий взгляд поверх края бокала, чтобы до мурашек по спине. А он бы поворачивался, с бутылкой в руках и лёгкой улыбкой на губах, и спрашивал: мистер Архивист, хотите еще рома? Бренди? Виски? Коньяк? А может созрели до легких коктейлей с мартини? А потом легко склонять голову, чтобы волосы соскользнули с плеча, и наливать еще один стакан. Может коснуться пальцами чужой руки. Ванитас хотел бы поймать на себе чужой взгляд, а потом увидеть, как смотрящий спешно отводит глаза. И убегать к другому концу стойки, потому что туда подсело несколько новых человек, Ванитасу бы тоже хотелось. Но, увы, из всего этого он только может сам в упор смотреть на спину бармена, когда тот отворачивается. Скользить взглядом от шеи по плечам, цепляться за складки рубашки, и, видит бог, Ванитас выдыхает слишком шумно, когда бармен ведет плечами, чтобы размяться. Бармена зовут Ной Архивист, и это то имя, которое Ванитас назовет первым, если его попросят назвать любое имя и в любой ситуации. Он настолько часто смотрел на бейджик на нагрудном кармане рубашки — только чтобы не смотреть на все остальное — что может представить его с закрытыми глазами. Ванитас не хочет смотреть в лицо Ною, потому что точно не переживет этой полуулыбки. Ему хочется провести носом по линии скул, поцеловать висок и зарыться в волосы. Перебирать рукой белые пряди на затылке. Может почувствовать ответный поцелуй в шею. Ванитас бы сорвался с места прямо сейчас и уткнулся носом между лопаток, но он может только откашливаться, потому что виски попало в нос, и это никак нельзя назвать приятным чувством. Оно и в горле жжется, что уже говорить про нос. Ванитас бы все отдал, чтобы этого позорного эпизода его жизни не существовало, потому что теперь он навеки останется в памяти других как «тот самый, который подавился виски и издавал ужасные звуки минуты три, корчась в предсмертной агонии». Такая себе перспектива. Ванитас и так ходит в это бар как на работу. — Нейрохирург со скорым алкоголизмом — не очень сочетание, — Ной стоит напротив, оперевшись рукой о стойку, — как чувствуешь себя? — Жить буду, — Ванитас пытается говорить нормально, но хрипит. — Опять засмотрелся? Сколько раз я тебе говорил, что никуда не денусь, и тебе не обязательно сидеть тут и откровенно пялиться, — Ной вздыхает. Достает из-под барной стойки салфетки и подает Ванитасу, — вытрись. — Это нечестно, — в голосе детская обида, — это я должен был быть барменом! Представь, ты — офисный работник, приходишь отдохнуть после тяжелой трудовой недели, все эти пиджаки, галстуки, запонки… Но не суть. Вот приходишь ты, а там я, весь красивый, улыбаюсь тебе, и подливаю виски. — Да-да, слышал уже много раз. А я сижу и буравлю взглядом твою спину, потому что завалить тебя хочется прямо на стойке, ага, — Ной упирает руку в бедро, — твои фантазии мало общего имеют с реальностью. — Но Ной… — Что ж ты тогда в медицинский пошел, а не на курсы барменов? — Я умный, — Ванитас пожимает плечами, — и мне нравится моя работа. Ной достает стопку, наливает в нее виски и протягивает Ванитасу. — Твоя последняя. А потом ты едешь домой. — Вот всегда ты так, — Ванитас опрокидывает шот и вытаскивает себя из-за стойки. Хоть ноги держат, и на том спасибо. Ванитас не успевает даже развернуться, когда Ной хватает его за галстук и тянет на себя, заставляя наклониться. У него тот серьезный цепкий взгляд, в который Ванитас влюблен. Ной наматывает галстук на кулак, а его дыхание опаляет кожу скул. Ванитас неровно выдыхает. — Халат идет тебе больше, — Ной шепчет прямо на ухо, и от его голоса идут мурашки. — Льстец, — Ванитас отстраняется. Он берет свои вещи с соседнего стула и все же уходит. Конечно, хотелось бы подождать до конца ноевой смены, но он работает до двух ночи, а Ванитасу завтра рано вставать. — Так и это был… твой муж? — Амелия протирает стаканы и аккуратно выставляет их на полку. — Я думала, что это просто какой-то жуткий извращенец. — Он самый. Извращенец — да, — Ной ведет плечом, — но точно не жуткий. — Он просто так смотрит, прямо мурашки идут, так жутко, — Амелия ёжится. — Он просто не очень хорошо умеет прятать ревность, — Ной ставит последний стакан на место. — Ладно, пошел я, а то этот идиот точно не спит и ждет меня.