Единственный

- Хэ Тянь, ты такой красивый, - у девчонки восторженный, влюбленный взгляд огромных карих глаз. Она переминается с ноги на ногу, комкает в пальцах лямку сумки и улыбается смущенно, чуть обнажая белые зубки, рассматривая его, как редкий экспонат заграничной выставки. Такой не скажешь: «Я чертовски устал. Я хочу спать, но боюсь кошмаров и сплю с ночником». Поэтому на ее комплимент он лишь кивает, растягивает губы в обворожительном оскале, отвешивает пошлый комплимент в ответ, отчего девчонка разве что не повизгивает от восторга, подмигивает и уходит. - Хэ, ну нифига ты сильный, - восторженно присвистывает его знакомый – белобрысый, совсем как Цзянь, Бао из команды по баскетболу. Он обхватывает его за плечи в дружеском объятии, приваливается к боку и что-то радостно щебечет о большом будущем в сборной. Гогочет над собственными шутками, не замечая, как Тянь ловко отдирает его от собственного тела, и все норовит ткнуть ему под ребра. Ему не скажешь: «Я почти перестал есть, потому что у меня нет сил и желания. И все, что я делаю, когда прихожу домой – заваливаюсь на кровать и курю, уставившись в потолок». Вместо этого он качает головой, хлопает его по плечу и отказывается, ссылаясь на чрезвычайно важные дела. - Тянь, придешь сегодня? Намечается пати по случаю отъезда моих предков в Пекин. Давай, а то без тебя скучно, - голос у мелкого коренастого Пинга писклявый и нудный – будто рядом с ухом жужжит муха. Он таскается за ним все перемены, цепляется за ткань на локте, шмыгает носом и ерошит короткие, как у Гуань Шаня, - только темные, - волосы. – Ты всем нравишься, - доверительно шепчет ему на ухо мелкий на очередной перемене, словно его тщательно подготавливаемый контраргумент должен каким-то образом заставить Тяня согласиться. Ему не ткнешься лбом в плечо и не выдохнешь-выстонешь: «Я одинок. Я так одинок, и мне кажется, что никто и никогда не сможет согреть меня. Потому что настоящий я вряд ли кому-то может быть нужным. Мне страшно-страшно-страшно быть одному. Спаси меня, спаси». В ответ на очередное гуденье Пинга он ухмыльнется, пошутит что-то про то, что точно отобьет себе всех девчонок, из-за чего самому белобрысому ничего не перепадет, и, взъерошив его волосы кулаком, растворится в толпе. - Извини, чувак, но сегодня у Чжаня ночь фильмов, так что у меня не получится, - Цзянь, милый, добрый, лохматый, наивный и неуклюжий Цзянь беспокойно встряхивает головой, сутулится и выглядит таким несчастно-виноватым, что на него даже не получается сердиться. Маленький лохматый щенок, которого хочется то ли за ухо дернуть, то ли за пузико почесать. Хэ Тянь в ответ хмыкает, засовывает руки в карманы и старается выглядеть максимально непринужденным и равнодушным. Он понимает: это их «особая» ночь с Чжанем, когда И может находиться максимально близко к собственной болезненной, сильной и страстной влюбленности, не боясь, что это может показаться странным и неестественным со стороны. Ему это надо, даже если его друг совершенно не разделяет чувств. Поэтому настоящая за долгое время слабая улыбка расплывается на лице Тяня при виде удивленных теней, взметнувшихся в глазах И, когда он бодает своим лбом его и, выпрямившись, снисходительно тянет: - Иди уж. А, наблюдая, как Цзянь, наскоро махнув ему рукой, несется по дорожке, разве что не подпрыгивая на ходу, он думает о том, что вполне мог бы рассказать ему где-нибудь в тихом месте, может даже на балконе, глядя на звезды, что у него нет человека, для которого он будет единственным. Как друг, любовник, любимый – не суть. «Единственным». Он смакует это слово на языке всю дорогу домой, тащась по узким улочкам неспешным шагом. Перекатывает, вертя и так, и эдак, пробует каждую букву на разный лад, примеряет к себе, как одежду, но только для того, чтобы потом откинуть в сторону. Оно отдает горечью и тоской, будто взял и кусок сырой осени проглотил. Наверное, это все не для него. Определенно не для него. Просто есть люди, думает он, которым совершенно не подходит что-либо. Ему не подходит быть «единственным». Ну не вписали его в эти списки – что ж поделать. Мол, на, держи деньги, огромную квартиру, симпатичную мордашку и два пуда очарования. А другого для тебя у нас нет – пользуйся тем, что дали. И он пользовался. - Ты что здесь делаешь? Он смотрит на худую мрачную фигуру Шаня, прислонившегося к стене возле двери, и не может ничего поделать с защекотавшей грудь радостью. За все время это первый раз, когда Мо приходит к нему сам, да еще так неожиданно, после недели обоюдного молчания, которое произошло у них просто так, ни с того, ни с сего. Отношения у них странные и до того сумбурные, что даже затеявший все Хэ перестает понимать. То накидывает лассо на строптивца, пытаясь притянуть, приковать, примагнитить к себе еще ближе, за что получает бешеный оскал и отборную брань, увязая сам, то сдается и нехотя делает несколько шагов назад – думает, сомневается, тоскует, ищет глазами, внезапно натыкаясь на быстрый скользящий взгляд светлых глаз в ответ. Игра, начавшаяся со скуки, внезапно перестает быть такой увлекательной, а досадные препятствия перерастают в масштабных размеров эмоциональные испытания. Рыжий молчит, лишь смотрит угрюмо исподлобья. Сжимает челюсти так, что проступают на острых скулах желваки, и дергает уголком поджатых в тонкую бледную линию губ. Рядом с ним валяется объемный пакет. - Так и будешь здесь стоять? – ровно спрашивает Тянь, щелкая ручкой двери. Мо, все так же ничего не говоря, подхватывает пакет, внутри которого что-то звенит, и заходит следом. В прихожей прохладно из-за приоткрытого с утра окна, отчего по коже бегут мурашки. Огни погруженного в сумрак города будто бы совершенно не касаются стекла, преграждая путь яркому неоновому свету. От этого квартира кажется тусклым призраком с черными кляксами мебели: телевизор, стол, диван, кровать, ночник, тумба. Даже не пахнет ничем, кроме дождливой свежести осенней ночи, будто здесь никто не живет. Тихо, холодно, темно – идеальное место, чтобы затеряться. - Проходи, чувствуй себя как дома, - Хэ Тянь иронично улыбается, хотя грудь жжет непонятная горечь. И сразу же жадно закуривает, делая быстрые и частые затяжки. Мо, сбросив с себя кеды, стоит возле порога и смотрит на него, комкая в пальцах ручки несчастного пакета. А потом неожиданно краснеет. Полностью. Заливаясь краской по самые уши, так что Тянь на секунду подвисает с недонесенной до губ сигаретой и давит в себе внезапно резко вспыхнувшее болезненное желание притянуть к себе за шею, закутать в себя полностью, так что вырваться не смог бы, и поцеловать. Сильно, глубоко, до головокружения. Из-за короткого замыкания в собственной голове не сразу понимает, что Шань что-то ему говорит-выцеживает. - Что? - Я говорю, - почти по слогам повторяет Рыжий, краснея еще больше, - что ты тощим стал, как скелет. Вообще не жрешь? Хэ Тянь моргает. Сигарета в руках тлеет. Мо, вероятно, считает, что Тянь внезапно отупел, потому что, толкнув его плечом, с коротким «придурок» на выдохе направляется на кухню. Единственное, что Хэ может, так это, застыв в самой нелепой позе, провожать его рыжий стриженый затылок, как флюгер, захлебываясь чем-то обжигающе ярким и болезненным, что накатывает изнутри. Приходит в себя только тогда, когда на кухне что-то громыхает, стучит, а следом слышится привычная брань, от которой вянут уши. На кухне мелкий, повязав неизвестно откуда вытащенный белый фартук, ловко стучит ножом по деревянной дощечке, крупно нарезая брокколи. Рядом с ним стоит металлическая глубокая тарелка с сырым мясом, а на фырчащей сковороде разогревается масло. Хэ Тяня затапливает такая сильная нежность, что сводит судорогой скулы, когда Рыжий, недовольно бормоча что-то себе под нос, совершенно незамысловатым, но отчего-то трогательным движением чешет щеку о плечо, не отвлекаясь от готовки. Брюзгливый взъерошенный воробей. Хэ не сдерживается – тушит окурок о пепельницу на столе, делает глубокий вдох и подходит к мелкому со спины. Обнимает аккуратно, бережно, как самую большую драгоценность, но крепко, кладет подбородок на острое плечо и с легкой опаской ожидает удара. Но его не следует. Сердце разбухает и начинает колотиться о ребра тяжело и часто, когда гибкое теплое тело в его руках незаметным, едва уловимым скользящим движением подается назад, к нему, вжимаясь спиной в грудь. Мо продолжает методично нарезать овощи, но его выдают вновь покрасневшие кончики ушей – Тянь такого мощного и ослепляющего наплыва чувств выдержать уже не может, поэтому, осмелевший и пьяный от эмоций, утыкается носом в изгиб его шеи, вдыхая терпкий запах кожи. Хорошо, спокойно. - Одиночество дерьмово на тебя влияет, - хрипло выдавливает из себя Шань, закидывая на потрескивающую от масла сковороду мелко нарезанные кубики. Вместо этого Тянь слышит: «Ты не подходил ко мне целую неделю. Даже не смотрел. И хотя ты меня бесишь невероятно, но я не привык, что ты так надолго уходишь. Не делай так больше». - Совершенно согласен, - бормочет сонно Тянь, чувствуя, как на тело наваливаются чугунные часы недосыпа, которые он провел, бездумно рассматривая блеклый потолок. Мо надежный, мягкий и убаюкивающий. Домашний в своей растянутой белой футболке, свободными потертыми джинсами и торчащим во все стороны отросшим рыжим ежиком волос - жестким и колючим, как и весь он сам. Он ощущается как дом, настоящий дом, и Хэ совершенно не хочет, чтобы Шань сегодня куда-то уходил, особенно после недели полного отсутствия мелкого в собственной жизни. Его желание эгоистично и порывисто, как у маленького ребенка, но совершенная неготовность расстаться с робкой, как пламя свечи, надеждой разбушевавшейся фантазии побуждает его стискивать пальцы, сжатые в замок на животе парня, еще сильней. - Не уходи сегодня, - на грани слышимости бубнит он, обдавая светлую кожу горячим дыханием. Мо ощутимо напрягается, замирает с ножом в руке и смотрит куда-то перед собой. Они оба понимают, что это просьба совершенно другого уровня: «Не бросай меня. Ты единственный, кому я доверяю свои слабости, ты единственный, с кем я хочу сейчас быть». Тянь, сглатывая подступивший комок к горлу, уже решает отстраниться, переведя все в глупую шутку, когда Шань откладывает нож, поворачивается к нему боком, обжигает темным беспокойным взглядом, нервно щелкает костяшками пальцев и говорит: - Ужин будет готов через сорок минут. Что-то распадется вокруг них. Тяжелое, густое и темное, от которого было трудно дышать и стягивало в напряжении. Сейчас отпускает, растекается по полу брызгами, забивается в самые дальние углы, впуская незримый свет, как будто внутри них что-то щелкнуло и засияло. Хэ задыхается от облегчения, пережидая головокружение, а после порывисто тянется к нему и легко чмокает в теплые губы остолбеневшего от неожиданности Рыжего. - Ты готовишь лучше всех, - сообщает он важно, и улыбка сама растягивается на губах – широкая и солнечная. Он улыбался так только в детстве, когда брат катал его маленького на качелях или щенок облизывал лицо своим мокрым шершавым языком. Чувство абсолютного счастья. Весело хмыкает на подвисшего, смущенного до слез мелкого, комкающего край отделки фартука в пальцах, и, придвинувшись вплотную, насколько возможно вжаться в другого человека, целует снова, в этот раз по-настоящему, как хотел. Мо, для виду трепыхнувшись, наваливается на него сам, зарываясь пальцами в волосы и притягивая к себе ближе. Может быть, ему все-таки подходит быть тем самым «единственным».