Дождаться бы весны

      В черной накидке, нахохлившийся и насупленный, Вэнь Нин напоминает ворону. Запутались желтые листки в собранных хвостом антрацитовых волосах, стекающих с плеча, а сам он смотрит темно-зелеными глазами сердито и строго. Изломом бровей, затвердевшей линией челюсти, напряженным телом и сжатыми кулаками – весь выражает глубокое молчаливое неодобрение. Будучи добрым открытым человеком, Цюнлинь и при жизни обладал живым подвижным лицом, пусть держался носом в пол, Вэй Ин как никто рад, сохранению этой живости и в посмертии. Его ближайший соратник не позволит себе открыто перечить, просто Вэнь Нин заботится и бережет, как умеет.       – Ну же, не тревожься по пустякам, – Усянь похлопывает друга по плечу и накидывает тому на голову глубокий капюшон. – Я не в пасти львов иду, к тому же ты будешь поблизости.       – Необдуманно и неразумно, – как последний довод негромко роняет Вэнь Нин, то высшая степень беспокойства, но где разумность и где Вэй Ин?       И обдумано не единожды. Не раз, не два он порывался наведаться в Гусу, откладывал, покуда оставалось время, но события вокруг все ускоряют ход.       Усянь ненавидит отдавать приказы, однако уговаривать нет смысла. Он подносит флейту к губам и опускает, как кораблик на воду, в спокойную тишь леса короткий перелив прозрачных звуков. «Скройся в лесу, не дай себя обнаружить, будь осторожен и жди». Последнюю ноту смазывает дрожащий выдох и клокотание в груди. Вэй Ин опирается на дерево, захлебываясь воздухом и содрогается от кашля, роняя на пожухлую траву сгустки карминной крови. Древесная кора впивается в плечо, когда он дает себе минуту передышки.       Лимонно-желтый лист с шорохом шевелится среди собратьев и смотрит вверх черными бусинками глаз. Хрупкое тело лиственного духа едва не рвется, когда он выбирается из прелой кучи – лишь красной бахромой прожилки на боку.       Вэй Ин наблюдает за ним и прикрывает глаза, сглатывая горечь с языка и бессильное ругательство. Невозможно входить в реку смерти и не ощущать ее требовательных объятий, что с каждым разом размыкались все сложней. Путь Тьмы паршиво отражался на здоровье заклинателя и таким же паршивым выглядел Усянь колдуя ночи напролет. У него действительно немного времени – он глубоко вдыхает и с силой отталкивается от дерева – так не стоит же его терять.       Зима подкрадывается к Гусу как кот на мягких лапах. Подмерз за ночь охристый лиственный ковер, что устилает тропы, и в первый хрупкий лед закована у берегов широкая степенная река.       Местный говор усладой вливается в уши, когда Вэй Ин пересекает распахнутые настежь городские ворота. Лазоревое небо светлеет на востоке – рассвет уж близок, рынок оживает, и по реке, дробящей город на кварталы, отчаливают первые торговцы. Шпионов великих Орденов везде в достатке, но просторная накидка скрывает и черно-красные одежды, и позолоченные ножны меча. Осанку горделивую не спрячешь – но кто желает, тому узнать она и не помеха.       Усянь лавирует в намечающейся разномастной толпе, сует нос в каждый прилавок, дарит улыбки молоденьким торговкам и чувствует себя как почти живым.       – Парные булочки! – Ловким движением лавочница приоткрывает горшочки, где на пару томятся булки. – Согреют сердце и желудок, покупайте!       – Сладкие бобы для молодого господина, не желаете?       – Соевое молоко – то, что надо с самого утра, ну же, подходите!       – Засахаренная локва…       Негоже пить на пустой желудок и кошель Вэй Ина становится немного легче. Он подкрепляется, присев на грубо сколоченную лавку у речного канала, по маленькому каменному мостику носятся дети и их полные живости радостные крики разносятся над водой.       Полосатые бродячие кошки из-под прилавков опасливо подбираются ближе, трутся теплыми мохнатыми телами о ноги и проникновенно заглядывают в глаза. Усянь со смешком разламывает булку и кормит их с рук, наслаждаясь потеплевшим воздухом. Тот полон запахов вина и сладостей, порывом ветра бросает в глаза длинную челку и треплет за рассыпанные по плечам волосы, пробирается с распахнутый ворот ханьфу.       Рядом присаживается сестрица, задевает краем расшитых одежд, и Усянь поворачивается, чтобы отвесить не последний на сегодня милый комплимент, но замирает. У полупрозрачной девицы вспорото горло от уха до уха, дрожащими пальцами она раз за разом тревожит рану, в ее пепельно-серых глазах томится горечь потери. Флер запаха старой смерти и боли сопровождает мертвую красавицу как аромат дорогих благовоний. Кошки замирают у ног Вэй Ина, рычат и хлестко подергивают хвостами, отступая.       Он сыт по горло живыми мертвецами, мертвыми мертвецами, злобными призраками и злобными заклинателями. Вот эти тихие мирные покойники, тонкие и воздушные, безобидны как дети, но как же неприятно, когда они подкрадываются. Единственно верным делать вид, что их не видишь. Вэй Усянь переводит взгляд на зеркальную гладь реки, питающей город. Точно чувствуя внимание, водный дух, не больше той же кошки размером, заинтересованно поднимает из воды покрытую тиной лобастую голову и вопросительно смотрит в ответ. Вэй Ин раздраженно прикрывает глаза. Отряхнув крошки с колен, он поднимается на ноги и выглядывает среди домов милое сердцу ярко расписанное здание, а пленяющее благоухание рисового вина укажет дорогу.       Срезая путь через переулки, он сдерживает шаг, едва не переходя на бег, от плохого настроения не остается ни следа, и сам себе напоминает того мальчишку, что три месяца прожил в Гусу. Радость трогает губы, когда Усянь видит размашистое «Улыбка Императора» на драгоценно-красной входной вывеске.       – О, да они пристроили второй этаж, – негромко смеется он, поднимаясь по широким ступеням. Здесь все настолько пропитано винным духом, что от одного запаха опьянеть можно и подавальщицы юрко снуют меж столами, разнося бутыли. Кто-то из посетителей оборачивается на него, но не находя ничего примечательного, теряет интерес.       – Добро пожаловать, молодой господин, - щебечет одна из них, расставляя пиалы. – Желаете присесть здесь или наверху?       Она маленькая и худенькая, совсем еще дитя, но тяжелый поднос несет исправно, с ловкостью кошки лавируя между людьми.       – Наверху, – произносит Усянь, стягивая с головы капюшон, и перехваченные алой лентой, тяжелые пряди опадают ему до поясницы.       Он поднимается на крытую веранду и отмечает прекрасный вид города, окаймленного лесом. С иного края Гусу начинается тропа к горе с резиденцией Ордена Лань. Она монументально восходит от земли и теряет голову в перистых облаках, а Вэй Ин едва не теряет голову от первой пиалы вина.       – Ах, это воистину лучшее вино на свете! – произносит он от всего сердца и что-то тяжелое и ломкое в груди, как перепутанный клубок ниток вперемешку со стеклом, распускается и не давит на ребра.       Приканчивая первую бутыль, Усянь уже не помнит, когда последний раз не болело там, где раньше яростно пылал огонь Золотого Ядра. На краю взгляда мелькает что-то кипенно-белое и Усянь инстинктивно дергается в сторону, благо пиала пуста.       – Чтоб вас, – выдыхает он и вновь привольно разваливается на месте, разобравшись. Среди праздно шатающихся, торговцев и крестьян действительно шли господа Лань, но угловатые и непосредственных движения их, громкий смех и отсутствие еще мечей выдавало самых младший ранг послушников Ордена.       – Совсем еще цыплята, – усмехается Вэй Ин и щипает белый виноград из чаши с фруктами.       Он успевает налить себе еще одну пиалу, но не выпить – рдяно-красная бабочка с ладонь размером припадает к горловине сосуда – Усянь любуется игрой света на узорах крыльев духа.       – Вэй Ин…       Запах сандалового дерева, окружающий Лань Ванцзи, вплетается в аромат рисового вина и сладость осенних фруктов. В одеждах цветах первого снега, в грации движений и с легчайшим беспокойством в светлых глазах он прекрасен до невозможности. Чуть дрогнувшей рукой, Усянь одним махом запивает все колкости, вертящиеся на языке и приглашающе двигает кистью.       Даже на простую лавку второй молодой господин Лань опускается с достоинством, словно на императорском приеме, но прежде чем момент будет испорчен набившей оскомину просьбой, Вэй Ин сам подается вперед.       У него в руках хмель, в глазах сталь, а в голосе опасное искушение:       – Ханьгуань Цзюнь, не желаешь разделить со мной сосуд вина?       Вэй Ин и не надеется на согласие, но в присутствии Лань Ванцзи эмоции сильнее разума. И желание тормошить его, покуда из-за маски не выглянет живой человек, проходит красной нитью через всю их дружбу.       Подавальщица подлетает с непочатой бутылью, но замирает в полушаге, остановленная движением руки Ванцзи. Усянь любуется чужой изящной кистью, кому как не ему знать ее спокойную силу, и, мысленно выдохнув, переводит взгляд выше.       – Чай.       Вино Гусу медово мягкое, нежно обволакивает горло и незаметно греет сердце, иначе, отчего тогда оно так заполошно стучит в груди? Вэй Ин перекатывает на языке капли хмеля и смотрит в глаза Лань Чжаня. Нагретый солнцем янтарь, вот цвет его глаз. Какой же он зимний демон, к которому и на три шага не подойти? Детские небылицы, – думает Усянь, крепче сжимая в пальцах пиалу.       – Ты опять отказываешься второй молодой господин Лань? – Вэй Ин впитывает каждое движение, когда А-Чжань наливает себе чай. – Мы не в Облачных Глубинах.       Называть его так, пусть даже мысленно, еще одна вольность, а делать это на расстоянии руки и вовсе опаляет щеки. Осенний ветер бьет наотмашь, и длинная тонкая белая лента скользит из-за плеча Ванцзи, касается щеки и губ, опадает на грудь.       Вино из лотосов крепкое, как объятия юмьмэнской красавицы, жгучее, как первый поцелуй, и Вэй Ин думает, каково было бы поцеловать его? Дарил ли Лань Чжань уже сам кому-то поцелуи? Эта мысль льдистой иглой впивается под ребра, но тает, когда Ванцзи дует на обжигающе горячий чай.       – Ты пришел… – негромко произносит Лань Чжань, замолкая на мгновение, и в этом колебании Вэй Усяню чудится тень надежды.       – Нет, – отрубает он и со стуком опускает пиалу на стол. – Даже не начинай, слышишь?       По-настоящему на чужое упрямство разозлиться не получается, не сегодня и не сейчас, когда он мысленно проводит пальцами по внутренней стороне ладони Ванцзи и прячет руки в рукава его одежд. Собирает с губ вкус чая и сдергивает ленту с волос, чтобы привязать себя к нему насмерть, навсегда, чтобы ни дня больше порознь. Весь твой, бери куда хочешь, хоть в Облачные Глубины, хоть адский Диюй. Сейчас, согретый вином, всколыхнувшейся нежностью и прекрасным видом, Вэй Ин не чувствует холода. Выветрится хмель, и все вернется на круги своя: и кошмары, и вечно мерзнущие руки, и мертвые, хватающие его за одежды. Живые, желающие разорвать в клочья. Лучшее, что Усянь может сделать для дорогих сердцу – держать от себя подальше. Говорить колкости с холодным надменным лицом, ранить еще глубже, чтобы оттолкнуть еще сильней. Не замарать.       Вино в Гусу сладкое, но Вэй Ин чувствует лишь горечь.       Они допивают в молчании, Усянь оставляет на столе монеты и спускается вниз, не оглядываясь, шагает по мощеной улице. Лань Чжань пристраивается рядом и толпа сама расступается перед ними, смыкаясь позади. Его здесь любят и знают, что второй молодой господин Лань всегда там, где хаос. Сегодня хаос в Гусу.       – Оставайся, – еще раз пытается Ванцзи и осторожно касается черно-красного рукава. И Вэй Ину нужна вся его решимость, чтобы отстраниться.       – Сколько раз мне нужно сказать «нет», чтобы ты услышал, Лань Чжань? – дергает плечом и отворачивается, отступая на пару шагов. Чувствуя, как дурная кровь просится наружу, Вэй Ин стискивает зубы. Нормально, сдержится и успеет уйти, до того как все испортит.       Он бросает последний взгляд через плечо и впитывает выражение лица Ванцзи. Такое же, как когда он в Цайи назвал его красивым. Такое же, как когда дарил глупых кроликов. Такое же, как в черепашьей пещере, когда слушал его игру на струнах. Беззащитное, открытое – промелькнуло, исчезло и вновь второй господин Лань владеет собой. Искренность – обоюдоострое оружие.       Вэй Ин отворачивается и быстрым шагом идет в лес, флейта в левой руке слегка подрагивает, когда он давит сухой кашель и стирает кровь с губ. Усянь желает дождаться бы весны, когда лотосы в Юньмэне застелют водную гладь живым ковром, и приехать снова.       Лань Ванцзи смотрит вслед, покуда различает глаз. Он дождется, когда его весна ответит «да».