Мы разделим печали и радости..

Данаэль множество раз слышал о соулмейтах. И, если честно, завидовал тем, у кого на запястье расцветал прямо на глазах маленький, но живой цветок. Часть души, принадлежащая любимому человеку. Но от одного желания бутон не появиться, нужно касание — единственное, мимолетное, чтобы убить, или же возродить вновь. Шло время — бутон так и не появлялся. И вскоре он позабыл об своей мании, ведь требовательный брат и служба отнимали все свободное время, занимали все мысли. Хотя душой он знал, что это — не его. Восстанавливать справедливость — вот его главная цель, а не тупое подчининение приказам. Только как это претворить в жизнь? Сердце упорно молчало и Данаэль шел на службу с низко опущенной головой. Сегодня он все расскажет брату. *** — Трус! Ты хоть понимаешь, от чего отказываешься?! — Да. — Так почему же? — Все мое существо препятствует этому. — Что за бред? — Прощай. И уходит, не оглядываясь. Гордо подняв подбородок. Потому что внутри он знает, что прав. *** Собрать команду оказалось не так сложно. Гораздо сложнее, их сплотить. Ведь у «Легендарных» одна цель — вернуть потерянный покой этому миру, чье сердце бьеться все медленнее с каждой секундой. Их противник — темный маг — кукует у себя в замке в горах, отправляя своих гибридов-уродцев в бой, как пушечное мясо. И дочку свою, бывшую любвь Рацио, Тенебрис, приподносит в виде подарка в золотой обертке, которая тут же разрывается острыми клинками на лоскутки. Данаэль множество раз думал, как должен был бы выглядить Ворожей. У Силача он спросить постеснялся, а у его «Ти» было стыдно. Несомненно у него должны быть волосы цвета воронового крыла, бледная кожа как у мертвеца, и, возможно, рубиновые глаза с вертикальным зрачком. Хм, почему бы и нет? Он ведь его в глаза никогда не видел, да и, честно говоря, не хотел бы. Но, как известно, даже самые тихие мысли имеют свойство воплощаться в жизнь. Последствия их самой грандиозной ошибки, отрозившейся во всем мире, стали еще ужаснее после того, как Тенебрис поведала Легендарным историю об одном необычном заклинании, что превращало разум жертвы в разум пятелетнего ребенка, кем они, собственно, сейчас и являлись. Но, нужно признаться, наблюдать как темный маг обиженно хмурит брови, бурчит под нос и пытается сбежать от назойливой дочери — забавно. Вот только все веселье сразу куда-то в небо улетучивается, когда Данаэль, уже сотню поплатившийся за это, изъявил желание присмотреть за ворчливым магом. И, он знает, что Тенебрис с него три слоя кожи спустит, если с ее «папочкой» что-то случиться. И действительно случается: спасение заигравшегося Ворожея почти не закончилось провалом, но сидеть, прячась за волуном от огромного монстра, прижиматься друг к другу, чтобы не привлекать внимания, и зажимать рот тихо мычавшего мага, было, если честно, странно. Волосы оказались жесткими, а кожа грубой. Особенно Данаэлю не понравился ужасный шрам, пересекавший все щеку. Спросить бы, откуда он у него, да вот только тонкий хриплый голосок сыплет ругательствами на неизвестном языке и покусывает ладонь до крови. Маленький паршивец убегает, довольный своей выходкой, а Рыцарь шипит, вытирая руку об небесно-голубой костюм. А тем времен на запястье медленно прорастает хрупкий росточек, обрачиваясь вокруг руки, вплетаясь в кость, загораясь ярким пламенем. *** Он, наверное, должен был разозлиться. Рычать от злости, резать воздух острым лезвием меча, проклинать Ворожея и его дочурку; выдернуть только вчера распустившуюся алую розу, что смотрелась совершенно инородно на бледной коже мальчишки. Данаэль улыбался: ему нравилось это странное возвышенное чувство, чего-то светлого, чистого, принесенное в дар богами. На душе стало легко-легко. Было так тихо, так спокойно. Но грустные мысли все же иногда посещали светловолосую голову. Месяц. Один месяц решит его дальнейшую судьбу: дано ему обрести счастье со своим человеком или задохнуться от букета алых роз, что своими корнями оплетут сердце и расплющат его. Не так, ох, не так он себе все это представлял. А цветы тем временем растут, тянуться к локтю, приходиться скрыть их перчаткой. Встречаются они при весьма странных обстоятельствах: темный маг захотел вывести новый вид при помощи Грифа и Карр, что у него, впрочем, не получилось. Но, надо признать, в бою он хорош, даже очень. Когда они сцепляются в схватке, у Данаэля сердце заходиться в припадке: вот она, его душа, рядом, ловко отражает удары и скалит зубы. Слишком странно, невероятно. Но так волнительно. Он задумывается и пропускает атаку: от сильного удара в грудь он падает навзничь, приподнимается на локтях, а родная душа стоит над ним и криво улыбается; в руках переливается всеми оттеками фиолетового зачарованное пламя. — Последнее слово? — голос хриплый, надтреснутый; все внутренности в холодный студень сворачиваются. — Чтобы ты сделал, если бы вдруг нашел своего соулмейта? — срывается с языка раньше, чем он успел подумать. Ворожей меняется в лице, брови поднимаются вверх. Видно, что задумался. Потом привычным жестом складывает руки на груди и гордо поднимает подбородок: — Какие же вы, Легендарные, однако, странные. Но, раз уж спросил, то слушай, — вздыхает и резким движением убирает лезущую в глаза челку. — Зависит от самого соулмейта. Но я не стал бы его не с кем делить. Пусть он и любит кого-то еще — он принадлежит мне. Моя душа. А с чего вдруг тебя это заинтересовало? Хм, неужели уже кого-то нашел? Погоди, та принцесска? Тихое хихиканье превращается в откровенный смех до слез и Данаэль уже жалеет о том, что спросил. Вскоре ему это надоедает и он привстает, уверенным жестом прекрывая чужой рот ладонью. Будто током прошибает. Маг широко распахивает глаза, он, видимо, в шоке. Еще никто не смел так дерзко касаться его, даже Тенебрис не приближалась к нему ближе, чем на пару-тройку метров, а этот, этот. как там его? , сжимает челюсть, не давая лишнему звуку вырваться наружу. Щеку вдруг резко обожгло: роза, переросшая с запястья до плеча, вырвалась наружу, разрывая толстую кожу перчатки, и чуть царапнула щеку шипами. Багровые капельки тут же были стерты тонкими пальцами, что притянули за длинные пряди к себе. Данаэль колебался, это было в чуть подрагивающих губах и слезящихся глазах; спасет ли от острых шипов, что больно врезались в молочно-белую кожу? Полюбит ли? Теплое дыхание на лице успокаивало, дарило какое-то успокоение, сбивало спесь со всех сомнений. Раздраженный фырк вывел из полузабытья, и алые глаза говорили «какой же ты идиот», а сильные руки прянули к себе. Они сталкиваются губами, Данаэль закрывает глаза и стремительно краснеет, но мертвой хваткой вцепляется в ворот плаща. Поцелуй жесткий, страстный, от него кружиться голова и подкашиваются ноги, Рыцарь тихо роняет слезы вместе с кровавыми лепестками. Следом за ними на землю опадают девственно чистые, почти что ослепительно белые, крупные бутоны белых роз.