На мне нет креста

Александр Христофорович — человек весьма своеобразный, для неказистой Диканьки — чудной, даже порой непонятный. Но селяне не брезговали его помощью да рассудительным нравом. Сразу же бежали, сломя головы, в участок, и стучали, мало дверь не вынося. Бинх никому не отказывал, хоть и знал о том, что поговаривают за его спиной. Ни креста на нём… ни доброты сердечной, ни души. Так говорили. Внутри Александр Христофорович не был таким, вовсе нет. Всего лишь оболочка, толстая корка непробиваемого льда, растопить которую не удавалось доселе никому. Суд, оставшийся в далёком прошлом, и ссылка в забытое Богом место оставили свой грубый отпечаток в душе полицмейстера. Быть может, поэтому порой Бинх был груб, зол и не следил за тем, что слетало с его острого языка… Ничем не примечательный, вполне обыденный день не увековечился ни ссорами крикливых баб на пустом месте, ни драками пьяных в шинке мужиков, которые почти что каждый божий день выпадало разнимать Бинху. Полицмейстер влачил часы существования в участке, перебирая бумаги да перекладывая их из одной стопки — в другую. Время тянулось ленивой улиткой, а кладбищенская тишина лишь изредка нарушалась шелестом протоколов и отчётов в руках Александра Христофоровича. Какую-никакую работу он всегда мог откопать себе, ведь сидеть без дела не умел. От участи быть до макушки поглощённым смертной скукой Бинха спас какой-то казак, влетев в участок, едва не сбив дверь с петель. Из обрывков фраз, не шибко похожих на людскую речь, Александр Христофорович понял, что в шинке завязалась нехилая буча. В сердцах прокричав благодарность, полицмейстер надел треуголку и отправился разнимать бушующих. С тех пор времени прошло около двух часов, и если бы Бинх знал, чем это для него кончится — прихватил бы с собой, по меньшей мере, пистоль. В участок он доплёлся с трудом, едва переставляя ноги. На лбу, под выбившимися прядями красовалась алая ссадина, на нижней губе была кровоточащая царапина. Не мудрено, что завидев начальника в таком виде, Тесак мигом бросился на помощь. — Не тронь меня! И без тебя проблем хватает! — оскалился Бинх, отпихнув Тесака, который уже и мазь живительную где-то достал. — Так ведь это… Александр Христофорович… на вас места нет живого! — писарь всё вертелся вокруг полицмейстера, от чего у последнего даже в глазах зарябило. — Тесак! — рявкнул Бинх, и на его шее нервно забилась проступающая жилка, — Оставь меня! Чай не маленький, сам разберусь! Тесак лишь сжал пальцами баночку с мазью, и опустил глаза, после чего поставил её на место. Сказать хоть полслова он не решился — знал, что Бинх, словно пороховая бочка — не знаешь, в какой момент взорвётся. Кое-как полицмейстер всё же привёл себя в порядок, и вновь принялся за бумаги. Тесак сел на своё место и продолжил пером царапать, изредка беспокойные взгляды на Бинха бросая. — Прекрати смотреть так, — прошипел тот, искры из глаз метая. — Как, Александр Христофорович? — вполголоса спросил писарь. — Как на котёнка подзаборного, дурья твоя башка…– Бинх посмотрел на Тесака испепеляющим взглядом, и тот опустил глаза, пробормотав что-то невнятное. Парень вновь вернулся к своему делу, в этот раз даже не поднимая глаз. Близился вечер, горизонт уже окрасился в тёплые оранжевые тона, а солнце тихо утопало в прозрачно-молочном тумане. Стихли понемногу голосистые девки в селе, а от реки всё отчётливее слышались «симфонии» лягушек, в сопровождении редких всплесков воды. День в Диканьке подходил к концу, но Александр Христофорович всё так же писал отчёты, словно пытался осветить в них все проблемы людского естества. Тесака в участке не было уже около часа с четвертью, но Бинха это не заботило, он был даже рад. В кой то веки, никто мешать не будет. Только он подумал о том, как вмиг двери распахнулись и, по привычке, суетясь, зашёл Тесак. — Помяни черта…– пробурчал полицмейстер, — ты мало не снёс дверь, олух, почём так врываться? И вновь писарь промямлил что-то себе под нос, что вывело полицмейстера из шаткого равновесия. Он резко поднялся и подошёл к Тесаку с криком: — Хватит уже! Осточертело! Ходишь перед глазами взад-вперёд, нормально ни слова не можешь сказать, вечно мямлишь, да ещё и возишься со мной, будто мне три года от роду!.. — Александр Христофорович, — вполголоса начал Тесак, будто мимо ушей пропустив сказанное в свой адрес, — я у отца Варфоломея был… и попросил у него кое-что для вас… вы ведь знаете, какая бесовщина вокруг делается… Каждую фразу писарь проговаривал рвано, выдерживал почти что театральные паузы, словно выжидая момента, когда начальник прервёт да вновь оскорблениями сыпать начнёт. Но Бинх молчал, терпеливо сверля Тесака взором сверкающих негодованием, изумрудных глаз. — Вот, возьмите, — парень протянул нательный крестик, подняв глаза на Александра Христофоровича, — убережёт вас. Да и молвы в селе более не будет о том, что креста на вас нет… Бинх сжал руку в кулак — злость рвалась наружу. Глубоко вздохнув, он взглянул на Тесака: — Дурень… идиот… олух… остолоп, балда… бестолочь! Деревенщина беспросветная! Дубина стоеросовая! Нравится?! Нет?! Ну, так не веди себя, как набитый дурак! — Бинх откровенно срывался, уже не думая о том, что говорит. Так случалось часто, поэтому он старался быть холодным, дабы не утонуть в вихре злых эмоций. Но в тот момент это было выше его сил. Тесак молча теребил в руке необычный подарок для Бинха. Он привык к такому, привык к тому, что Александр Христофорович обвиняет его в излишней заботе, а затем — чуть ли не во всех смертных грехах. Да, было больно. Было обидно и хотелось что есть силы бежать куда подальше, на край света. Но Тесак знал, что каким бы чёрствым и бессердечным не казался Бинх — в душе, где-то там, очень глубоко, он добрый. Эту доброту писарю довелось видеть лишь однажды. Тот день врезался в память навсегда. Стояла зима, они с Бинхом и Вакулой отправились девку сбежавшую искать. Да только когда через реку по дереву поваленному проходили — Тесак оступился и упал, камнем ко дну идя. Бинх в следующее мгновение уже рядом оказался, болтался в ледяной воде вместе с ним, а потом и вытащил. Сам хоть и пробыл в зимней реке долго, а здоровье не подвело. Заболел только Тесак. Александр Христофорович днями с ним сидел, заботой окружил, выхаживал, покуда тот не оправился. Такое не забывается, даже если потрудиться — не забудешь. — Вы ведь не такой, Александр Христофорович…– и вновь очередная колкость Бинха прошла мимо Тесака, — отчего тогда хотите, чтобы я вас плохим считал? — Что?..– опешил полицмейстер, в недоумении уставившись на писаря. — Я добрых поступков не забываю. Вы ведь жизнь мою тогда спасли… — Что ты городишь, когда это было-то… считай, уже года три как прошло… — Александр Христофорович, просто знайте, что я всегда буду рядом с вами. И заботиться буду, пусть даже против вашей воли. Я без вас — никто. В душе Бинха разом заскреблись тысячи кошек. Стыд за себя и ненависть к собственному нраву, что только боль всем несёт, охватила с ног до головы. Он бросил взгляд на руки Тесака, на крестик. И понимал ведь, прекрасно понимал, что всё это лишь страх. Его, Бинха, страх. Боялся полицмейстер признать, что главный ужас его жизни — это подпустить к себе кого-то. Он себя одиночкой считал, как все и говорили. Но Александр Христофорович уже подпустил к себе… этого добродушного писаря. Весёлого и тихого, будто мышь. И пусть он был суеверен, крестился каждое мгновение, надоедал своим присутствием, выводил из себя порой чрезмерной заботой. Но Бинх знал, что Тесак был и останется для него самым преданным человеком в этом проклятом месте, где почти все в спину плюют да всё норовят святой водой облить, в надежде, что Александр Христофорович завоет нелюдским голосом и предстанет в настоящем, дьявольском, облике. Да и добродушнее Тесака в Диканьке не было никого… — Я ведь только благодаря вам тут… да и куда мне ещё? — Тесак не умолкал, — Сказал ведь уже… я без вас — никто. — Нет… нет-нет, не говори так…– Бинх взял из рук парня крестик и надел его, — это я, Мить… я без тебя — никто. В участке стало тихо. Бинх теребил в руке крестик, вглядываясь в старые, тёмные, как и весь участок, половицы. Мысли были где-то далеко, где их никто не слышал. Да, Тесак… это я без тебя — никто…