Огонь и уют

Камин радостно зафырчал, принимая подношение в виде пары еловых лапок и шишек. Генри закрыл глаза и втянул воздух носом. Пахло почти так же, как когда-то в их старом доме: хвойным лесом, сухими дровами, теплом и уютом. Поразительно, но Освальд, который был не большим любителем комфорта и всегда выбирал практичность, нес за собой этот уют везде — хоть бы и вот так, запахами и ощущениями. — Не засни тут, ваше высочество, — поддразнил отец, и Генри только помотал головой, открыл глаза и потянул к камину руки, наслаждаясь теплом. Его собственный огонь урчал в груди, тянулся к своему собрату, но и не думал срываться с кончиков пальцев. В этот раз Генри пришел к Освальду без перчаток. — Новая дворцовая мода? — спросил отец — и пожал его руку с таким видом, будто мечтал об этом всю жизнь. Если к отцу вообще было применимо слово «мечтать». — Стараюсь вводить новый стиль, — ответил Генри, и, кажется, отцу понравилось. Они оба не любили лишние разговоры — по крайней мере, друг с другом. Их общение сводилось к паре фраз на входе, когда отец встречал Генри, и, может, одной-двумя репликам у камина. Они не прощались, потому что оба ненавидели прощаться. Но им и раньше не нужно было много слов, чтобы понимать друг друга. Генри иногда подмывало поделиться подробностями жизни во дворце, но он знал — отец все еще терпеть не мог большую часть его окружения, особенно Эдварда, а без участия Эдварда Генри не мог назвать ни одной истории из своей жизни. Иногда Освальд выглядел раздраженным, и Генри так и подмывало спросить, в чем же дело. Он мог связывать это с очередными бесконечными неприятностями в королевстве — а мог забыть об этом совсем, выпустить на секунду из вида свои новые обязанности, вспомнить, что теперь не Освальд корень всех проблем королевства (хотя такая возможность всегда оставалась). И промолчать. Иногда, как сейчас, отец был удивительно умиротворенным. Он довольно развалился в кресле и потягивал горячую воду с лимонником, блаженно жмурясь, будто это лучший напиток в его жизни. В жизни Генри — так точно лучший, даже мамин чай не шел ни в какое сравнение. Лимонник, копченая рыба, которую можно есть руками, а косточки — сжигать, почти не прикасаясь к ним. Отец наблюдал за этим, но молчал, только едва слышно хмыкал, если Генри в очередной раз вкладывал слишком много сил. Генри отчаянно не хватало этого во дворце. Запаха шкуры, что сушится рядом с камином; колкого холода, который пропадает, если придвинуться к камину поближе; да даже рыбы и воды с лимонником. Генри хотел было обучить поваров во дворце блюдам северных лесов, но так и не нашел времени, а потом передумал. Это было не для дворцов. Только вот так, с отцом по правую сторону, с огнем, который тянулся к своему собрату и с куском рыбы прямо в руке, Генри чувствовал себя дома. Умиротворенно. Еще одно умное слово, в котором Генри действительно нуждался последние много лет. И вот, сейчас, обрел его. Нет, он привык к жизни во дворце, дворец тоже был его домом, как ни крути. С манерами у него все еще было не слишком хорошо, но даже Карл прекратил ворчать, и иногда в его взгляде мелькало что-то, похожее на уважение. Хотя где уважение к нему, а где Карл. Но так приятно было иногда забыть обо всех сложностях этикета, ритуалах и правилах дворцовой жизни. Генри усмехнулся горькой мысли о том, что уже один раз забыл обо всем этом — на десять лет. И тут же мысленно отмахнулся от себя. Вот еще, нашел, что вспоминать в такой чудесный вечер. — Мы забыли вскипятить чайник еще раз, — как-то отстраненно сказал отец и кивнул на столик рядом с камином. — Пожалей старые отцовские кости, сделай это сам. Генри хотел было фыркнуть на замечание о старости, но остановил себя. Где-то с год назад он впервые обратил внимание, что в отце что-то изменилось — неуловимо, незаметно на первый взгляд, и Генри так долго смотрел на отца в поисках причины, что тот не выдержал — хотя с ним такое бывало редко: — Все в порядке, Генри. Я старею. И только тогда Генри понял: морщинки в уголках глаз. Выражение лица. Неожиданная любовь к комфорту. Ничего не изменилось кардинально, отец лишь начал терять лоск своего бессмертия, и Генри видел по его взгляду — отцу это нравилось. Непривычно, но безумно правильно. Они обменялись улыбками в тот раз и не продолжили разговор. А сейчас, вот: отец начал шутить на эту тему. И теперь Генри мог даже любоваться его морщинами. Освальд старел очень красиво. Все так, как должно быть. Вставать было лень не только Освальду, но других желающих в доме не оказалось, и Генри нехотя поднялся на ноги. До столика была всего пара шагов, и огонь прильнул в пальцы по первому зову, но Генри придержал его и ласково направил: нет, не сжечь, просто нагреть. Достаточно сильно, чтобы металл покраснел в месте прикосновения к чайнику; достаточно осторожно, чтобы не выкипела вода. Из тонкого горлышка вверх рванули узкие клубы пара, и Генри отступил, смахивая со лба капли пота, а Освальд медленно кивнул, не отрывая взгляда от его рук. — Ты становишься очень удобным другом, — сказал отец, и Генри улыбнулся, потому что знал, что на самом деле тот хотел сказать. У Генри не всегда было так хорошо с контролем, они с огнем, его новым огнем, очень долго притирались друг к другу. В прошлый свой визит Генри, может, и не уничтожил бы несчастный чайник, но вода бы определенно выкипела вся. Генри учился управлять жаром огня, и у него постепенно получалось. Это он и показывал отцу — свое тонкое, притягательное мастерство. По плану Эдварда однажды Генри научится выпускать огонь так тонко, чтобы он мог выжигать по посуде, если бы хотел, но это пока было в далеком будущем. А отец уже гордился им, Генри точно это знал. В этот раз Джоанна вернулась раньше, чем ожидал Генри — он еще не успел допить свою воду, а отец к своей и не прикасался. Волшебница, как обычно, проигнорировала дверь и просто появилась в центре комнаты. Коротко вздохнула — кажется, ее немного оглушил запах хвойного леса — и сказала: — Опять ты. Генри не успел понять, когда встал — вот уж что он вышколил в себе за все время во дворце, так это привычку ухаживать за девушками, не выделяя ни одну. Как ни странно, Освальд тоже встал. Он просто кивнул Джоанне, а та хмыкнула и коротко поцеловала его в уголок губ. Генри не успел бы отвернуться, даже если бы захотел, и ему стало жутко неловко — будто ему позволили подсмотреть что-то лишнее. Но нет, Джоанна не провоцировала его, она вообще отвлеклась на свое платье, а вот Освальд явно заметил состояние Генри — и совершенно не в своем стиле подмигнул ему. — Сделаешь бутерброд? — попросил он Джоанну и вдруг наклонился и быстро поцеловал ее прямо в нос. Джоанна застыла — то ли от поцелуя, то ли от бесконечной наглости Освальда, а потом легко толкнула его в плечо. — Совсем охамел на старости лет, — ворчливо сказала она, и Генри вдруг пронзило мыслью: она сейчас смотрит на Освальда так же, как он сам смотрел недавно. Она видит его морщины, которые навсегда не уберут никакие ее иллюзии, она знает, что он не вечен, — и она все равно здесь. — Пожалуйста? — добавил Освальд немного удивленным тоном, будто отвык использовать это слово за века, — а Джоанна вздохнула и развернулась к столу с рыбой. И вряд ли папа мог представить, как сильно Генри любил его в этот момент.