На обрывках бумаги

Щелк. Покрывается чернилами старая бумага, Грустная правда искореняется из разума населения. Щелк. Печать одобрения, Теперь все знают как хорошо все было раньше. Было? У счастливой страны ведь нет прошлого, да? Щелк. Щелк. Щелк. Часики тикают и время постепенно кончается. Еда кончается, людей косит чума. Щелк. Это лучше выкинуть. Щелк. А это отличная статья для утреннего чая. Баки все прибывают и прибывают по трубам. Словно по артериям едва живого организма. Как долго сломленное сердце ещё будет биться? Как долго опьяненный наркотиком город будет жить? Жить за дымкой клубничной лжи? Ведь там в туманном блаженстве есть мост, Что ведет прямиком с островов. На материке, точно есть нечто, что важно. Что-то забытое, что-то отнятое, И добровольно, из слабости отданое. Щелк. Отправить прошлое в топку. Но рука не поднимается, зависнув над рычагом. Словно держу револьвер у головы человека, И все нерешусь окончить его муки одним движением. Этот изувеченный, почти труп, спасёт лишь чудо. А в чудеса верят те кто даже не знает о правде. Избитой на улице, Оставленной в грязи и сраме. И все же я спускаю курок. Снова спорю с самим собой, глупо полагаясь на инстинкт самосохранения. На чувство вины, за совершенные ошибки в следствии холодного расчёта. С закуской в виде страха, пустившего корни вглубь души. Цель чётко обрисовывается предо мной, Сотканная из всех подавленных состояний разума. Сплошное горе О котором как и о детях ничего не слышно уже несколько лет… Щелк. Одобрено. «Радость» летит в мусорную корзину. Там ей самое место.